— Здравия желаю, товарищ Сталин.
Сталин стоял у окна спиной к входящему и курил трубку, глядя на кремлёвскую стену. Дым поднимался к потолку ровной струйкой. Андреев хорошо помнил, как он выглядел тогда, в годы Гражданской войны: моложе, энергичнее, с пронзительным взглядом, но ещё без этой абсолютной власти в каждом жесте. И сейчас перед ним был совершенно другой человек. И дело было не только во внешних изменениях: в поседевших усах, в углубившихся морщинах, в более медленных движениях. Андреев всё равно бы его узнал, произойди их встреча в других обстоятельствах.
Дело было во внутренних изменениях, произошедших в Сталине за эти двадцать с небольшим лет, когда они в последний раз встречались на Польском фронте. Перед Андреевым стоял уверенный в себе человек, знающий цену себе и другим. Человек, который держит в руках судьбы миллионов и не сомневается в правильности своих решений.
Сталин медленно обернулся, окинул взглядом Андреева, оценивающе, внимательно, и ответил:
— Здравствуйте, товарищ Андреев. Проходите, садитесь.
Он трубкой показал на стул за общим рабочим столом, покрытым зелёным сукном.
Андреев на ставших ватными ногах прошёл через кабинет и сел на предложенное место. Сталин неторопливо вернулся к своему рабочему столу, вытряхнул трубку в пепельницу, постучал ею о край, отложил в сторону и взял доклад о встрече Хабарова с американцем. Полистал страницы, найдя в нём нужное место, отмеченное красным карандашом, он подошёл и сел во главе общего рабочего стола. Положил доклад перед собой, расправил страницы.
— У господина Эванса земли на ранчо десять тысяч гектаров, в пересчёте на наши гектары, — начал Сталин, внимательно и пронзительно глядя на Андреева. — Вы с товарищем Хабаровым коммунисты. Члены партии большевиков. Поэтому через пять лет ваша опытная станция должна давать нашему Социалистическому Отечеству…
Он взял в руки красный карандаш и ещё раз, медленно, обвёл выделенные цифры продуктивности канзасского ранчо Эванса.
— … продукции больше, чем капиталистическое ранчо этого человека, даже если он на деле окажется искренним другом Советского Союза, — продолжил Сталин, поднимая взгляд на Андреева. — Это будет ещё одним подтверждением прогрессивности социализма. Практическим подтверждением, товарищ Андреев, не на словах, а на деле. Никаких специальных постановлений мы принимать не будем. Всё от мистера Эванса мы попросим передавать через фонд помощи Сталинграду, который организовал его брат Билл Уилсон, сотрудник их посольства в Москве. Хороший человек, этот Уилсон, искренне хочет помочь. Никаких препон вам не будет, но опытная станция, как все, будет иметь план госпоставок, который неукоснительно должен выполняться.
Виктор Семёнович почувствовал, как где-то внутри зажглась лампочка надежды, от которой стало тепло и спокойно. Значит, не наказание. Значит, новое задание, новое доверие. Сталин окинул его ещё раз взором, изучающим, оценивающим, и его усы тронула лёгкая, едва заметная улыбка.
— Я уверен, что вы, товарищ Андреев, как старый и опытный член ВКП(б), человек прошедший Гражданскую войну, понимаете всю меру своей ответственности перед партией в этом и других вопросах, — голос Сталина стал чуть мягче. — К вылету в Сталинград готов транспортный ТБ-3 с переданными американцами в дар детям Сталинграда школьными тетрадями и шоколадом. Когда они передадут обещанную типографию, вы должны использовать её исключительно по назначению. Никаких других задач. Идите, товарищ Андреев, и возвращайтесь в Сталинград.
Андреев поднялся, выпрямился, почувствовав, как тяжесть спадает с плеч.
— Служу Советскому Союзу, товарищ Сталин.
Когда Андреев вышел, прикрыв за собой тяжёлую дверь, Сталин подошёл к своему столу, достал из портсигара папиросу и закурил. Задумчиво выпустил дым, прошёлся по кабинету к окну.
Андреева Сталин узнал сразу же. Тот стал, конечно, старше на эти двадцать с лишним лет, заматерел, появилась седина в волосах и морщины, но остался таким же узнаваемым и сейчас совершенно понятным для него человеком. Тот же прямой взгляд, та же выправка, те же привычки держаться.
Он всегда знал, что у Андреева всегда есть своё мнение по всем вопросам, и не всегда оно совпадало с его, сталинским, мнением. Бывало, спорили они на фронтах Гражданской, и Андреев не боялся высказывать своё несогласие. И сейчас он отлично увидел, что в этом плане ничего не изменилось. Тот же взгляд, те же складки губ, выдающие внутреннее несогласие, когда человек с чем-то не согласен.