Центральный парадный вход в здание наглухо закрыт, его широкое крыльцо было очень сильно повреждено при бомбежке. У дальнего крыла здания, где имеется еще один запасной вход, стояли в ряд три грузовика. На один из них методично грузили какие-то деревянные ящики, которые постоянно выносили из здания, с другого грузовика в свою очередь старательно заносили обратно почти такие же ящики, а третий грузовик терпеливо ожидал своей очереди, вероятно, на разгрузку привезенного. Между сосредоточенными грузчиками постоянно заходят внутрь и выходят наружу разные люди.
Покосившись с уважением на мою Золотую Звезду Героя и трость, на которую я при ходьбе уже тяжело, с трудом опирался, поскольку нога почему-то вдруг начала сильно ныть и болеть с каждым новым шагом всё сильнее и невыносимее, занятые работой грузчики почтительно и молча пропустили нас троих в здание института.
В просторном вестибюле ощутимо пахло едкой карболкой и свежей, еще не высохшей штукатуркой. У голой стены стояло беспорядочное нагромождение больших ящиков с какими-то техническими приборами, старательно обмотанными промасленной оберточной бумагой для защиты. На ящиках яркой красной краской был четко написан московский адрес получателя груза. Возвращение института из далекой эвакуации шло полным ходом.
— Экзаменационная комиссия находится на третьем этаже, товарищ старший лейтенант, — немногословно пояснил вахтёр, пожилой седой инвалид войны с одной рукой, внимательно изучив мое командировочное предписание.
На лестничной площадке второго этажа ещё явственно виднелись многочисленные следы недавнего присутствия военного госпиталя: широкая выцветшая красная полоса на облупившейся стене, старый указатель «Перевязочная» со стрелкой, нарисованной прямо на стене. В длинном коридоре устойчиво пахло резкой хлоркой и больничной невкусной кашей. Где-то далеко внизу громко скрипели тележки, санитары грузили оставшиеся медицинские койки для вывоза.
Третий этаж здания был почти совершенно пуст и безлюден. В длинном, казавшемся бесконечным коридоре с повсеместно облупившейся старой краской стояла какая-то мёртвая, гнетущая тишина. Только из одной дальней аудитории еле-еле доносились какие-то приглушённые мужские голоса.
Я решительно подошел к нужной двери с табличкой «Экзаменационная комиссия», вежливо постучал в неё и, не дожидаясь ответа, уверенно открыл дверь.
— Здравствуйте, товарищи. Я Хабаров Георгий Васильевич, старший лейтенант. У меня имеется официальное распоряжение Всесоюзного комитета по делам высшей школы при Совнаркоме СССР.
Глава 14
В аудитории за массивным дубовым столом сидели трое. Перед каждым стояла картонная табличка с именем, должностью и учебной дисциплиной.
В центре доцент кафедры теоретической механики Степан Ильич Андреевич, седой, сухопарый, в старомодном пиджаке. Рядом старший преподаватель курса сопротивления материалов Анатолий Андреевич Жуковский, помоложе, в очках, но пиджак почти такой же. И совсем молодая преподаватель курса «Детали машин» Оксана Григорьевна Коваленко, которая, вероятно, будет вести протокол.
Как сейчас обстоит дело с разделением этих дисциплин по кафедрам, я не знаю. Возможно, в условиях войны это одна объединённая. Конечно, главная скрипка принадлежит товарищу доценту.
Он поднимает голову от бумаг и быстро отвечает:
— Да, проходите, товарищ Хабаров, — и показывает мне на стул с другой стороны стола. — А вы, товарищ?
Вопрос предназначен Кошевому, который естественно зашёл следом за мной и сразу же замер у двери, как монумент. Маша осталась в коридоре, где стояло несколько старых расхлябанных стульев.
Кошевой молча прошёл к столу экзаменаторов, на ходу доставая свой грозный мандат с подписью Берии, и протянул его доценту Андреевичу.
Я видел, как тот резко изменился в лице. Оно сразу же стало мертвенно-бледным, на лбу выступили крупные капли пота, задрожали руки.
«Надо полагать, товарищ доцент, воробей стреляный, — подумал я. — И, скорее всего, экзамен я в любом случае сдам».