Где-то на пятом или шестом залпе кто-то запел «Священную войну». Подхватили сразу десятки голосов, потом все.
«Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой…»
Я пел вместе со всеми, хотя горло сдавило так, что слова выходили с трудом. Эта песня была про нас: про тех, кто отступал от границы до Москвы, кто держался в окружениях, кто поднимался в безнадёжные контратаки и побеждал в них. Про всех, кто прошёл эти два года и дожил до этой ночи. И про тех, кто не дожил.
Небо полыхало не переставая. Оранжевое, огненное, живое. Я видел, как осветились купола церквей вдалеке, крыши домов, даже показалось, а может быть, и на самом деле, шпиль какой-то башни над Москвой. Видел лица вокруг: счастливые, мокрые от слёз, измученные двумя годами войны, но сейчас живые.
Маша стояла рядом, прижав сжатые кулаки к лицу, но после каждого залпа её руки взмывали вверх, как свечки, и она радостно кричала «Ура!»
Кошевой стоял молча с окаменевшим лицом и крепко сжатыми губами, превратившимися в тонкую ниточку.
Залпы шли один за другим. Я перестал их считать и просто слушал. Слушал, как Москва радуется. Как радуемся мы.
Финальный залп, двенадцатый, как объявляли, показался мощнее всех. Земля заходила ходуном, стёкла в окнах аэродромных строений зазвенели, и показалось, что даже задрожали самолёты. Небо вспыхнуло так ярко, что на мгновение стало светло, как днём.
А потом наступила тишина. Странная, почти звенящая. В ушах гудело, в воздухе висел запах пороха: резкий, едкий, но сейчас приятный. Я стоял на лётном поле и не мог отвести глаз от неба.
Мы победили. Ещё не в войне, до её конца было ещё далеко, год и почти ровно девять месяцев. Но мы перемогли что-то главное. Немцы больше не наступают. Они бегут.
Вокруг меня люди медленно приходили в себя. Кто-то смеялся. Кто-то плакал открыто, не скрываясь. И почти все разговаривали: громко, возбуждённо, часто перебивая друг друга. Никто, наверное, не думал о том, что через несколько часов подъём, вылеты, работа, а для кого-то возможно и смерть в каком-нибудь воздушном бою. Никто не думал о войне, которая продолжается.
Маша опять молча и доверчиво прижалась ко мне, а я стоял и смотрел на Москву. Огней почти не было видно из-за затемнения, только кое-где слабые точки. Но я знал, что там сейчас творится то же самое. Люди на улицах, песни, слёзы и объятия. Вся Москва не спит этой ночью.
Над головой звёзды: ясные, яркие, августовские. Ни одного самолёта в небе. Тишина. Почти мир.
Но война продолжалась. Завтра снова полетят самолёты, снова будут бои, потери, похоронки. Но сегодня, сегодня была эта ночь. Ночь первого салюта. Ночь, когда мы поняли, что уже победили и осталось этот факт только оформить.
В половине двенадцатого Левитан объявил по радио о предстоящем салюте, и к полуночи почти весь город высыпал на улицы, сотни тысяч людей. Большинство за эти короткие минуты успели достать убранные два года назад праздничные, нарядные одежды, и вся Москва, измученная двумя годами войны, затемнением, тревогами, карточками и похоронками, вышла встречать первый праздник.
Почти везде была такая давка, в некоторых местах такая, что не протолкнуться. Люди стояли на тротуарах, на мостовых, во дворах и подворотнях, высовывались из окон. Пока говорили негромко: всё-таки ночь и война. Но в голосах слышалось волнение, нетерпение, что-то похожее на счастье, которое боялись спугнуть.
Везде были слышны названия двух областных центров, окончательно освобождённых сегодня. Кто-то уже говорил, что теперь и до Днепра рукой подать.
В центре было особенно многолюдно. На улицах не только жители окрестных кварталов, но есть и те, кто успел приехать сюда на метро из других районов.
За несколько минут до полуночи все притихли, даже самые маленькие дети, которые словно почувствовали, что происходит что-то важное.
Ровно в полночь над Москвой грянул первый залп.
Сто двадцать четыре орудия разом ударили так, что весь город вздрогнул. Небо вспыхнуло оранжевым заревом. Огромные вспышки полыхали по всему горизонту: на Ленинских горах, в Сокольниках, у Кремля, на окраинах. Грохот казался чудовищным, но это было совершенно ещё не привычно, хотя кое-где действительно дрожали стёкла в окнах и звенела посуда.
Люди замерли на мгновение, просто стояли, задрав головы, и смотрели. А потом взорвались криком:
— Ура! Ура-а-а! Ура-а-а-а!
Второй залп прокатился мощнее первого. Москва содрогнулась от грохота. Вспышки осветили кремлёвские башни, купола соборов, фасады домов на проспектах и улицах. На мгновение стало светло, как днём, и снова тьма, и снова вспышка.