Проклятые военные воспоминания ожили и начали накатывать на меня. Горло перехватил спазм, и я замолчал.
Собеседники Хабарова увидели, как его лицо исказила судорога, он замолчал, схватился рукой за горло и склонил голову. Несколько минут он молчал, борясь с нахлынувшими образами.
Когда Хабаров поднял голову, его изменившийся внешний вид поразил сидевших перед ним: черты заострились, и выглядеть он стал намного старше. А Антонову показалось, что Золотая Звезда на груди сидящего перед ним офицера вдруг загорелась так ярко, что его обуял страх, что она выжжет ему глаза.
Через несколько минут Хабаров успокоился и продолжил, но голос его еще немного дрожал:
— Только результат, товарищи, и быстрый. В Сталинграде люди недоедают, работая по десять-двенадцать часов, а то и больше, на восстановлении города и его оборонной промышленности. Новые сорта и породы за год-два, даже за три, не выведешь. Поэтому надо работать с тем, что есть. Добиваться максимальной урожайности, рекордных удоев и привесов.
Мне наконец-то удалось полностью взять себя в руки, и я уже спокойно спросил:
— Товарищ Левандовский, как звали вашего отца?
Левандовский понял скрытый смысл моего вопроса и с улыбкой ответил:
— Наши отцы были тезками, у него было достаточно редкое в Польше имя Базиль, поэтому я Васильевич.
— Вы, Станислав Васильевич, пока в единственном числе будете заниматься животноводством и птицеводством. Выглядеть ваша работа будет следующим образом.
Мои собеседники, похоже, почувствовали какой-то подвох в моих словах и насторожились.
«Нет, голубчики мои, вы даже себе не представляете, что вас ждет», — подумал я даже с некоторым злорадством.
— Начинаете работать с тем материалом, какой есть. Но через некоторое время, я думаю, в вашем распоряжении окажутся высокопродуктивные американские сорта зерновых, в том числе кукурузы, бобовых, племенное поголовье высокопродуктивных животных и племенное поголовье для создания отечественного производства бройлерной курятины и индюшатины. Вопросы?
Я вижу, что Антонов что-то хочет спросить, но не решается. И это, скорее всего, не имеет отношения к работе. Прождав немного, я сам спрашиваю:
— Владимир Андреевич, вы что-то хотели спросить?
— Да, но это… — Антонов смутился, и я почему-то подумал, что он сейчас за кого-то попросит.
— Я вас слушаю.
— После моего ареста жена развелась со мной, а дочь отказалась от меня. Поэтому она сохранила работу, а перед самой войной даже повторно вышла замуж. Её муж усыновил нашу дочь, и сейчас они где-то в эвакуации. Но мне написала другая женщина, бывшая сотрудница нашего института. Она работала у нас, но в тридцать девятом году, прямо накануне защиты, из-за болезни матери ушла. Её мать умерла, и она осталась одна. Я могу её вызвать сюда? Мы поженимся, и она будет работать у нас.
Антонов говорил торопливо, словно боялся, что его перебьют. В его глазах мелькнула надежда.
— Честно скажу, не знаю. Но в ближайшие дни отвечу, — я на самом деле не знал правового статуса Антонова, возможно, что и нельзя. Хотя вряд ли. Соглядатая из органов рядом нет, так что, возможно, ограничения в правах уменьшены.
— А я своей жене написал сразу, — мечтательно сказал Самсонов. — Она долго думать не будет и приедет.
— А ваша супруга чем занимается?
— Мы с ней вместе работали, её на мою должность назначили, — в голосе Самсонова прозвучали уважительные ноты.
— А отпустят? — засомневался я.
— Вы, Георгий Васильевич, мою супругу не знаете. Отпустят, — хмыкнул Самсонов. — Еще как отпустят.
— А у вас, Станислав Васильевич, просьбы есть?
— Нет, я здесь один как перст. Сестра не в счет. У неё своя жизнь и своя семья: муж, дети. С соотечественниками я общаться не хочу, и после войны, если, конечно, Советское правительство разрешит, планирую остаться здесь.
Левандовский по-русски говорил практически без акцента и правильно. Только иногда немного ошибался в ударениях.
— Хорошо, товарищи. Еще раз: сейчас нужен результат, большой наукой будем заниматься позже. Подчиняться вы будете городу, а не районным властям. Жду от вас конкретных предложений по разворачиванию сельскохозяйственного института.