Я откинулся на спинку стула, потёр уставшие глаза. За окном темнело, фонари ещё не зажгли — электричество в городе еще подавалось с перебоями. Но сквозь окно доносились голоса, смех, чьи-то шаги под окнами. Город жил. Город восстанавливался. И дети наши учились.
Я подумал о Маше, о Вере Александровне, лежащей с забинтованной ногой и больной головой. Подумал о том, что через две-три недели мы наконец поженимся, и у нас будет своя отдельная комната в Машином доме в Бекетовке. Подумал об Андрее, который должен был вот-вот вернуться с дипломом и партбилетом. Подумал о Василии, который сиял, как начищенный самовар, стоя у порога своей новенькой школы.
И подумал о том, что жизнь, несмотря ни на что, продолжается. И это — главное.
Из Москвы позвонили, чтобы мы были готовы встретить первую партию американцев, инженеров и рабочих, которых для нашего строительства нанял Генри Эванс. И из Баку уже позвонили, предупредили, что они выехали к нам.
Поэтому я следующим же утром поехал на опытную станцию. Дела там шли неплохо, но предстояло принять несколько важных перспективных решений.
Антонов закончил докладывать и замолчал, глядя на меня с той особенной смесью надежды и осторожности, какую я уже хорошо умел распознавать в своих подчиненных, когда человек хочет переложить на тебя ответственность, но при этом достаточно честен, чтобы не прятаться за обтекаемыми формулировками.
— Георгий Васильевич, — сказал он наконец, — я понимаю, что ситуация сложная. Но решать всё равно вам. У меня просто не хватает… ну, понимаете.
Я понимал. Агроному со стажем не хватало не знаний, их у него было в избытке, а той особой административной смелости, которая в нашей системе иногда важнее любой компетентности. Антонов мог рассчитать севооборот на десять лет вперёд, но подписать бумагу, которая оставит половину опытной станции под паром, означало подставить голову под очередной удар. А удар, я знал, последует обязательно.
— Значит так, — я прошёлся по кабинету, заложив руки за спину. — Мощности станции хватит только на половину площадей. Правильно я понял?
— Да. Если обрабатывать землю так, как положено по технологии, а не абы как. — Антонов говорил твёрдо, и я отметил про себя: молодец, не лукавит.
Из коридора донеслись голоса, кто-то из сотрудников станции торопливо прошёл мимо двери. За окном виднелись бескрайние поля, по которым гулял ветер. И мне надо принять решение, которое могло стоить карьеры и Антонову, и мне самому. А при определенном раскладе и свободы, по крайней мере Антонову.
Решение, если честно, я принял почти сразу. Элементарных знаний и чисто житейского опыта хватало, чтобы понимать: отдохнувшая земля на следующий год даст хорошую отдачу. Ничего криминального в этом не было, агрономическая наука знала о чистых парах с незапамятных времён. Но вот как это переживёт административная машина, которая сейчас правит бал в стране?
Наша автономия, вся эта свобода от контроля райкомов и обкомов, существовала пока только на бумаге. Стоило мне подписать такой документ, и «сигналы с мест» тут же полетят в нужные инстанции. Найдутся бдительные товарищи, которые увидят в оставленной под паром земле вредительство, разбазаривание социалистической собственности, недовыполнение плана. Знакомая песня.
— А что если часть земли, — сказал я, останавливаясь у окна, — пустить под чистые пары, а часть засеять зернобобовыми травосмесями? На корма. Следующим летом пойдёт в дело.
Антонов кивнул, и я заметил, как что-то промелькнуло в его глазах, словно он ждал именно этого предложения.
— Разумно, — сказал он осторожно. — Только вот техники соответствующей у нас нет. И вряд ли появится к лету.
— За полгода многое может измениться, — я повернулся к нему. — Техника, может, и появится какая-нибудь. Что-то уберём вручную, если понадобится. Что-то просто под выпас пустим.
Антонов молчал, и в этом молчании я почувствовал подвох. Не просто так он решил поднять эту эту проблему. Не для того, чтобы услышать очевидное решение про пары и травосмеси. У него была своя идея, и именно для её осуществления ему требовался мой авторитет, подпись партийного функционера, которая прикроет его в случае чего.
— Товарищ Антонов, — я сел за стол и посмотрел ему прямо в глаза, — хватит политесничать. Выкладывай, что у тебя на уме. Какая идея?