Казалось, у этого растения одни достоинства, и о них можно было бы говорить часами. Оно превосходило обычный картофель по множеству важнейших параметров. Урожайность в полтора-два раза выше, и это при меньших трудозатратах! Морозо- и засухоустойчивость просто поразительная, растение переносило заморозки чуть ли до минус сорока градусов, и клубни зимовали прямо в земле. Эта кормовая культура была уникальна своей универсальностью: ею можно было кормить и крупный рогатый скот, и свиней, и птицу, и даже людям клубни приходились по вкусу, напоминая сладковатый орех или артишок. Зеленую массу, достигавшую трех-четырех метров в высоту, охотно поедали коровы, которые после такого корма давали больше молока более высокой жирности. Казалось, найдена настоящая панацея от всех бед сельского хозяйства, решение продовольственной проблемы.
Но, к великому сожалению, и к огромному разочарованию тысяч энтузиастов, грандиозный план Вавилова накормить всю огромную страну ирокезской картошкой потерпел полный и сокрушительный крах. И случилось это по причине совершенно банальной, но изначально никому даже в голову не пришедшей. Оказалось, что кожица клубней топинамбура намного нежнее, тоньше и ранимее, чем у обыкновенного привычного картофеля. Сохранить урожай в погребе или подвале, как это делалось с картофелем веками, оказалось совершенно невозможным. Буквально через месяц, максимум полтора после уборки, клубни начинали портиться, покрываться плесенью, загнивать, превращаться в неприятную склизкую массу. Весь труд по выращиванию шел насмарку.
Выяснилось также, что механизированная уборка урожая по той же самой причине абсолютно невозможна. Обычные картофелекопалки, которыми начали оснащать МТС, наносили нежным клубням топинамбура такие серьезные повреждения, царапины, вмятины, разрывы кожицы, что они не хранились даже три недели, начинали гнить еще быстрее. А ручная уборка на больших площадях, на сотнях и тысячах гектаров, требовала невероятных, фантастических трудозатрат, делала всю затею экономически совершенно нецелесообразной.
Один из критиков Вавилова тогда справедливо и весьма едко заметил: «Потратить более десяти лет на внедрение и пропихивание своих идей в Наркомат земледелия время нашлось, а проверить элементарный, простейший срок хранения клубней — вот на это времени не нашлось». Это замечание било точно в цель, попадало в самую болевую точку, и возразить на него было абсолютно нечего. Действительно, казалось бы, что стоило в самом начале провести простейший эксперимент: положить клубни в погреб и посмотреть, сколько они пролежат?
Проект потихоньку, без лишнего шума и огласки свернули. Постановление Наркомата так и осталось на бумаге, посевные площади под топинамбуром по всей стране быстро сократились до минимума, до нескольких опытных делянок. Энтузиазм угас, пионеры переключились на другие культуры, газеты перестали писать о чудо-картошке. А неудача с этой культурой, это фиаско с топинамбуром, потом всплыла на следствии по делу академика Вавилова, став одним из многочисленных обвинений против ученого. Следователи представили это как сознательное вредительство, как попытку подорвать социалистическое сельское хозяйство. На факт был налицо, не выполнение поручения правительства и нецелевое расходование выделенной валюты. Закеупать посылали зерно, а не топинамбур.
Вавилов умер в саратовской тюрьме совсем недавно, несколько месяцев назад, в начале сорок третьего года. А вот его бывший сотрудник и ученик Антонов, Владимир Андреевич, чудом оставшийся в живых после всех чисток, арестов и репрессий, которые прокатились по институту, еще недавно ожидавший приведение в исполнения своего проговора, сидит сейчас напротив меня в своем кабинете на опытной станции и предлагает опять, снова заняться выращиванием топинамбура.
Я внимательно смотрю на Владимира Андреевича, изучаю его лицо, пытаясь понять, что движет этим человеком. Худой, почти изможденный, с преждевременно поседевшими висками — седина, наверное, появилась в те страшные месяцы, следствия и ожидания смерти. Глубокие морщины прорезают лицо — это следы пережитого, отпечаток страха и горя. Руки чуть подрагивают, когда он раскладывает на столе свои бумаги, нервная система у него естественно не в порядке. Но глаза умные, пытливые, живые, горящие неугасимым энтузиазмом настоящего ученого-агронома, влюбленного в свое дело.