— Как же ты, Илья Борисович, до этого додумался? — спросил я, когда наконец вернулся дар речи.
Гольдман стоял рядом со мной и тут же ответил:
— Когда из Москвы начинают спускать такие планы, голова сразу начинает работать по-другому, — говорил совершенно серьёзно, без тени иронии или ёрничества. — Основной спрос за невыполнение государственного задания будет с меня. Тебе, если что, объявят выговор, да вычеркнут из списков кадрового резерва. Останешься завотделом горкома или, после окончания института, пойдёшь куда-нибудь прорабом, но это же не конец света. А для меня всё несколько иначе устроено. Я калач тёртый и на собственной шкуре знаю, как за такое могут спросить.
Вникать в эту тему и проявлять любопытство я не стал. Всё и так было ясно без объяснений. В личном деле Гольдмана никаких сведений о привлечении в тридцатые годы не числилось. Но это не означало, что органы им не интересовались. А даже негласный интерес может быть таким, что потом человек всю жизнь ходит и оглядывается. Гольдман был именно таким человеком: умным, осторожным, работавшим не за страх, а за совесть, но хорошо знавшим, где проходит та черта, через которую не стоит переступать.
— Пойдём в контору, покажешь чертежи. Здесь сейчас, — я кивнул на новые монтируемые станки для заливки плит, — общую картину не разобрать.
В конторе было тихо и пахло свежими чертежами. Гольдман расстелил на длинном столе листы, придавил углы карандашами и линейкой.
Ничего выдающегося он, если разобраться, не придумал. Просто у него было потрясающее объёмное мышление, способность видеть цех не как набор стен и станков, а как единый живой организм, в котором каждый сантиметр имеет значение. Он переставил всё оборудование, которое поддавалось перемещению, так, что освободилось ровно столько места, сколько нужно для ещё одной линии. Ни больше, ни меньше. Как в шахматной задаче, где единственное решение спрятано на виду.
На заводе применялся стендовый способ организации технологического процесса. Самый простой, а в каком-то смысле и наиболее примитивный. Другие, более сложные и производительные схемы, нам сейчас были недоступны по объективным причинам: просто не хватало сил, оборудования и специалистов.
— На это особо не смотри, — сказал Гольдман и решительно убрал в сторону один лист, развернув другой. — Я тебе сейчас покажу вещи поинтереснее.
Он расстелил чертежи новых цехов, строительство которых только начиналось. Свежая синька, аккуратные линии, пометки красным карандашом.
— Смотри, какая петрушка вырисовывается. Наш работающий цех максимум что может дать — двенадцать стоквартирных домокомплектов в месяц: десять Сталинграду и два Михайловке. По нашим расчётам этого уровня мы достигнем к ноябрю, — Гольдман говорил с воодушевлением, глаза горели. Такими глазами смотрит инженер, когда его замысел наконец начинает воплощаться в металле и бетоне. — Моя модернизация позволит через месяц выйти на восемнадцать комплектов. А возможно, найдём ещё резервы и дотянем до двадцати.
— Получается, что государственное задание на первое мая следующего года мы выполняем досрочно уже к ноябрю? — я вопросительно посмотрел на него.
— Именно, — Гольдман кивнул. — Исходя из этого делаем следующие выводы. Первое: прекращаем штурмовщину на строительстве новой очереди завода. Незачем людей гробить сверх меры. Второе: два новых цеха оставляем без изменений, но схему производства меняем. Стендовая технология самая простая. Больше того, что она даст после модернизации, из неё не выжать при всём желании. Поэтому предлагаю: один новый цех, как и планируется, делаем под стендовую схему. Это даст нам плановые сорок домокомплектов в месяц. А во втором цехе внедряем конвейерную схему.
— А почему не сразу оба под конвейер? — спросил я. Логика Ильи Борисовича мне была ещё не вполне ясна.
— А потому что у тебя, Георгий Васильевич, лёгкое головокружение от успехов, — огорошил меня Гольдман. Я даже опешил от неожиданности.
— Это как? Объясни.
— У тебя получается всё, за что берёшься, — Гольдман произнёс это без зависти и лести, почти по-врачебному, как диагноз. — И рано или поздно ты переоценишь свои возможности или возьмёшься за что-то заведомо непосильное. Конвейерная технология производительнее — это бесспорно. И ничего принципиально сложного в ней нет. Какая разница, железобетонная плита или автомобиль, принцип один и тот же. Но…