Поэтому я сразу же позвонил комиссару Воронину и попросил срочно принять меня, а потом набрал генерала Косякина. Так что сразу после обеда я поехал в областное управление НКВД.
Там всё было, как всегда. Комиссар тут же принял меня, предложил сесть и сразу спросил:
— Чем могу помочь, Георгий Васильевич?
Голос его звучал ровно и деловито. Воронин сидел за своим массивным письменным столом, на котором лежало несколько папок. За его спиной, как и положено, висел портрет Сталина в простой деревянной раме.
— Александр Иванович, мне необходима ваша помощь в двух непростых ситуациях, — начал я, усаживаясь на предложенный стул.
Комиссар кивнул, приглашая продолжать.
— Первая касается одного из защитников дома Павлова, Анатолия Николаевича Курышова, одиннадцати лет. Раненый в голову и контуженный мальчик был эвакуирован на левый берег. Он потерял память. Его в санитарном поезде нашла мать Елизавета Никитична. Сейчас они находятся где-то в Пензенской области, ориентировочно в Кузнецке или в его районе.
— Ну что же, Георгий Васильевич, информация у вас более-менее точная, — усмехнулся комиссар и потянулся к лежащему перед ним блокноту.
Он открыл его, взял ручку и переспросил:
— Елизавета Никитична, вероятно Курышова, и её сын Анатолий Николаевич, год рождения вероятнее всего тысяча девятьсот тридцать первый. Находятся думаю в Пензенской области, в районе или в самом городе Кузнецке. У мальчика потеря памяти, по-научному это называется амнезия, и ранение в голову. Я всё точно записал?
Ручка комиссара зависла в воздухе.
— Да, — подтвердил я.
— Понятно какой помощи вы ждете в этом деле. Информации конечно мало чтобы быстро найти, но думаю, что достаточно чтобы вообще найти. Постараюсь организовать поиски, — Александр Иванович еще раз улыбнулся. — Если найдем, полагаю надо будет предложить переехать сюда в Сталинград.
— Конечно, мы сделаем всё возможное, чтобы помочь. Я считаю нашим долгом максимально помогать тем, кто сражался здесь, — комиссар жестом и мимикой продемонстрировал свой согласие и положил ручку на подставку.
— Какой второй вопрос, Георгий Васильевич?
Воронин немного наклонился ко мне, положив локти на стол.
Я молча достал и подал ему письмо из Липецка. Он внимательно прочитал его. На лице комиссара промелькнула гримаса неудовольствия и раздражения.
— Зная вас, могу предположить, что определённые действия уже предприняты, — отрывисто произнёс он.
Глаза комиссара сузились, в них появилась жёсткость и какой-то стальной холод. Такое выражение глаз я видел только у чекистов и контрразведчиков на фронте. По спине непроизвольно пробежал холодок.
— Да, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я уже поручил Анне Николаевне заняться этим делом и предложить вдове Гануса переехать в Сталинград. Санитарки в госпиталях у нас всегда требуются. Вне всякой очереди мы предоставим ей жильё и обеспечим всем положенным по закону её детей. Вас я прошу помочь по своей линии с оформлением переезда и его организацией, и…
Я на несколько секунд замолчал, ещё раз взвешивая, стоит ли говорить с комиссаром государственной безопасности третьего ранга о скользкой теме: почему сержант Ганус не стал Героем.
Но Воронин понял меня и без слов. Он скривился в какой-то змеиной ухмылке, с раздражением отодвинулся от стола, резко встал и подошёл к окну. За окном виднелись развалины соседнего квартала, ещё не разобранные завалы кирпича и искорёженного металла. У меня сразу промелькнула мысль:
«Так, Гоша, надо помолчать. Сейчас говорить не время».
Комиссар постоял у окна с полминуты, глядя на разрушенный город, потом вернулся к столу. Он взял пачку «Казбека», достал папиросу и предложил мне. Закурив, он сел обратно в своё кресло и ещё какое-то время молчал. Я тоже прикурил от предложенной им спички и стал терпеливо ждать, выпуская дым тонкой струйкой к потолку.
— Если бы на вашем месте, Георгий Васильевич, был другой человек, наш разговор уже закончился бы, — наконец произнёс Воронин. — Но с вами у меня так не получится. Мы с вами здесь прошли такое, что до конца дней будет иногда определять наши поступки. Я в курсе дела гражданина Гануса Феодосия Григорьевича и знаю, по какой причине он не стал Героем вместе со своими погибшими товарищами. А вот о бедствиях его семьи мне не было известно.