Конечно, останутся почти ежедневные добровольные часы работы в черкасовских бригадах, сверхурочные при производственной необходимости и форс-мажорах. Но одно дело, когда у тебя фиксированная восьмичасовая продолжительность рабочего дня с одним выходным почти каждую неделю, и совсем другое, когда твой рабочий день растягивается на десять или двенадцать часов без всяких выходных недель напролёт.
У наших рабочих и инженеров почти у всех дефицит веса, лица осунувшиеся, с тёмными кругами под глазами. Некоторых уже буквально шатает чуть ли не от любого порыва ветра. Всем без исключения требуется отдых, нормальное питание и хотя бы несколько дней без этого изматывающего напряжения. Я обязан сделать всё зависящее от меня, чтобы нечеловеческое напряжение последних месяцев увенчалось большой трудовой победой.
У меня, конечно, кроме дел на панельном заводе есть и другая огромная забота: как продвигается строительство на опытной станции и вообще каково там положение. Но ни времени, ни сил объять ещё и это просто нет. Человеческие возможности имеют свой предел.
Поэтому в данном вопросе я целиком полагаюсь на Андрея. Он ещё ни разу не подводил и, надеюсь, не подведёт, несмотря на свою молодость. Парень он толковый, ответственный, и я доверяю ему как самому себе.
Хотя, положа руку на сердце, я не понимаю, чем реально могу помочь на опытной станции. Там сейчас правят бал американские специалисты со своим опытом и технологиями, а наши товарищи должны на ходу учиться у них, чтобы превзойти экономические показатели ранчо мистера Эванса как можно раньше. Это вопрос национальной гордости, практической необходимости и возможно даже физического выживания некоторых товарищей.
Несколько дней пролетели как один миг, сливаясь в бесконечную череду различных мероприятий. И в какой-то момент мне стало понятно, что мы скорее всего справимся и амбициозный план Ильи Борисовича будет успешно выполнен. Ближе к полудню двадцать девятого октября на склад готовой продукции вывезли первые готовые плиты двадцатого домокомплекта, и теперь помешать успеху могло только какое-нибудь чрезвычайное происшествие или жесточайший форс-мажор.
Мы с Гольдманом стояли в стороне и наблюдали, как два молодых лаборанта под руководством Савельева заканчивают своё священнодействие над плитами, проверяя качество готовой продукции. Пётр Фёдорович что-то негромко говорил своим помощникам, они внимательно слушали, делали какие-то пометки в журналах. Вот они отошли в сторону, и Савельев поднял руку, давая команду крановщику начинать погрузку.
Гольдман повернулся ко мне. Глаза у него были какие-то шальные, горящие внутренним огнём. Обычно такие бывают у человека, хорошо принявшего на грудь, но Илья Борисович был абсолютно трезв. Это было опьянение успехом, радость победы.
— Честно тебе, Георгий Васильевич, скажу, — произнёс он хрипловатым от волнения голосом, — сам до последнего не верил, что такое получится.
Он как-то странно посмотрел на меня, словно решаясь на что-то важное, и вдруг торопливо перекрестился.
У меня непроизвольно начал открываться рот от изумления. Конечно, первая религиозная «оттепель», начавшаяся в сентябре сорок третьего года, в корне изменила многое в отношениях церкви и государства. Сталин принял русских иерархов, разрешил избрать патриарха, открылись некоторые храмы. В Сталинграде, конечно, действующих храмов не было, только их обгорелые, расстрелянные развалины. Более-менее уцелела только коробка церкви на Дар-Горе, Казанской церкви, но там службы не велись.
Я хорошо знал, что полуживая сталинградская епархия с тридцать седьмого года не имела своего предстоятеля, все архиереи были репрессированы. Только этим летом попечение о ней было возложено на архиепископа Саратовского Григория, который вёл переговоры с Чуяновым о возрождении приходов в нашей области. Я от этого процесса держался подальше, так как знал из тех знаний, что оказались в моей голове, что за «оттепелью» последуют новые гонения. Хотя, конечно, возможен вариант, что моя деятельность пустит эту реальность по другим рельсам. Но пока всё мало отличалось от известной мне истории.
Так что я, несмотря на свои нынешние убеждения, решил не проявлять своё истинное отношение к церкви на людях. Это могло помешать карьере, которую я хотел сделать на благо страны. Конечно, никакого участия в антирелигиозных акциях я принимать не собирался, только нейтралитет.
Поэтому жест Гольдмана меня очень удивил. Надо же, вот тебе и убеждённый коммунист, и партиец со стажем.