Иногда это нагромождение остатков боевой техники прерывали прогалины немецких воинских захоронений: выстроенные чёткими рядами, но уже покосившиеся берёзовые кресты, припорошённые снегом и оттого смотревшиеся ещё более сиротливо и безнадёжно. На многих крестах висели покорёженные каски с простреленными донышками, а таблички с именами и датами давно выцвели и стали нечитаемы. Поездные бригады, проезжая здесь, всегда вспоминали слова, прозвучавшие на весь мир в фильме, вышедшем перед войной, о судьбе врагов, пришедших на нашу землю. И всякий раз эти слова наполнялись новым, глубоким смыслом при виде этого молчаливого свидетельства великой победы.
А затем за окнами вагонов начала проплывать довольно однообразная картина: занесённые снегом степные просторы с вкрапленными одинокими группками деревьев и кустарников да расставленные вдоль железнодорожного полотна редкие снегозадержательные щиты. Ветер гнал позёмку через рельсы, и она змеилась по насыпи, закручиваясь в маленькие вихри. Делать снегозадержание как положено сейчас не было ни сил, ни средств, и путейцы справлялись как могли, подручными средствами.
От Сталинграда до Москвы литерный поезд шёл без единой остановки, ни на минуту не замедляя хода, словно стремясь поскорее перенести своих пассажиров в стремительно наступающую новую историческую эпоху, которая началась в конце прошлой зимы с триумфальной советской победы на волжских берегах. Машинист, не отрываясь, следил за путевыми сигналами, понимая всю меру своей ответственности за драгоценный груз.
Стоящий на платформе и смотревший вслед медленно уползающему со станции литерному составу Георгий Хабаров понимал, но не мог до конца поверить в реальность того, что произошло. Морозный воздух обжигал лёгкие, но он не замечал холода, весь во власти нахлынувших мыслей и чувств. Товарищ Сталин не просто побывал в разрушенном городе, носящем его имя, но поставил оценку происходящему здесь. Эта оценка касалась почти года самоотверженного труда всех сталинградцев и его лично. В памяти всплывали отдельные фразы, жесты, внимательный прищур тёмных глаз вождя, когда тот осматривал стройплощадки и слушал доклады. Каждое слово, каждый взгляд теперь обретали особый, почти сакральный смысл.
На моё плечо легла чья-то рука, и, даже не оглядываясь, я знал, кто это. Конечно, Виктор Семёнович Андреев. Только он мог подойти и вот так, и не фамильярно, а по-отцовски сделать это. Его ладонь была тяжёлой и тёплой даже через сукно шинели.
— Ну что, Георгий Васильевич, есть понимание значения сказанных в твой и наш адрес слов товарища Сталина? — спросил он негромко, не отрывая взгляда от уже почти растворившегося в тумане поезда.
— Есть, Виктор Семёнович, — ответил я, помолчав. — Это не только оценка сделанного, но ещё в большей степени аванс. Огромный аванс, который нам предстоит отработать.
— Я тоже так думаю, — кивнул он, и морщины на его обветренном лице стали глубже. — Мы теперь как сапёры на минном поле, без права на ошибку. Один неверный шаг, и всё, чего достигли, пойдёт прахом.
Память Сергея Михайловича тут же активизировалась, и я сразу же вспомнил первое послевоенное десятилетие советской истории, которое в реальности было, пожалуй, даже более страшным, чем предвоенные десять лет. Победители в самой страшной войне, словно обезумевшие, устроили грызню за будущую власть, зачастую безжалостно уничтожая своих боевых товарищей. Ленинградское дело, дело врачей, борьба с космополитизмом, все эти кампании уносили жизни людей, которые ещё недавно плечом к плечу сражались с общим врагом. Не знаю как, но мне надо это каким-то образом предотвратить. Я хорошо понимал, что это был первый акт трагедии конца двадцатого века: краха Советского Союза. И для этого мне надо было быстрее делать партийную карьеру. К концу войны, то есть через полтора года, мой голос должен уже звучать в городе на семи холмах, которые будут названы через сорок с небольшим лет в энциклопедии «Москва».