Вот так нежданно-негаданно у меня начался недельный отпуск, или правильнее сказать нахождение на больничном. Кормить меня сразу начали на убой, так что я даже пытался протестовать, но безуспешно. Почти сразу на помощь Маше пришли две Анны, Николаевна и Васильевна, которые в первый же вечер обеспечили мне ужин из вкуснейших пельменей со сливочным маслом и настоящей сметаной. Пельмени были домашние, с тонким тестом и сочной начинкой, которых за ужином на моем столе было целых два десятка.
Андрей привёз ломоть уральского сала, розового, с прожилками мяса, ароматного, пахнущего чесноком и перцем. А через день мои уральские комсомольцы передали какие-то сушёные уральские травы, отваром из которых их предки-рудознатцы поднимали себя на ноги, когда они падали от усталости в горных выработках. Пучки были перевязаны грубой бечёвкой, от них исходил терпкий, чуть горьковатый запах гор и хвои.
Двое суток я действительно только ел и спал. Просыпался, ел, снова засыпал, и так по кругу. Очень быстро я ощутил, что моё тело стало наливаться силой, словно в меня вливали жизненную энергию. Мозги, на которые я до этого не жаловался, заработали так остро и ясно, что сам начал удивляться своим способностям. Знания Сергея Михайловича как-то упорядочились и окончательно стали моими, всплывая при необходимости без какого-либо напряжения. Стоило мне задуматься о чём-то, как нужная информация появлялась сама собой.
Буквально двух дней занятий оказалось достаточно, чтобы понять: я готов в любую минуту сдать всё оставшееся за полный курс строительного института. Формулы, чертежи, нормативы, всё это разложилось в голове по полочкам.
По несколько часов в день мы разговаривали с Машей. Она сидела рядом со мной на кровати или в кресле у окна, подобрав под себя ноги, и рассказывала о своём детстве, о своих младших, которых очень любила и по которым скучала. Её голос становился мягким и мечтательным, когда она вспоминала совместные игры, шалости, семейные праздники. О своём погибшем отце Маша говорила очень мало, и каждый раз она с трудом сдерживала слёзы, а голос её начинал дрожать. Я не настаивал, понимая, что эта рана ещё слишком свежа. В школе её подменила Вера Александровна, которая из-за этого приходила домой не раньше девяти-десяти вечера и уже в семь утра уходила, едва успевая позавтракать.
Я тоже рассказал Маше всю свою прошлую жизнь, жизнь Георгия Васильевича Хабарова. Сейчас я её очень хорошо помнил с момента моего появления в детском доме, после того как меня среди развалин пограничной заставы нашли пограничники подошедшего подкрепления погранотряда, спасшего от гибели нескольких подчинённых моего отца. Я помнил запах гари, крики, грохот взрывов и сильные руки, которые вытащили меня из-под обломков.
О пережитых потрясениях я рассказывал уже спокойно; они стали просто фактами моей биографии, вспоминать о которых было не очень приятно, но они уже не выбивали у меня сознание. Время и Маша сделали своё дело, затянув раны, если не полностью, то хотя бы коркой.
Ещё мы много говорили о будущем. Маша мечтала поехать на море; в сороковом году они всей семьёй ездили в Крым, и это было одно из самых ярких и приятных её воспоминаний. Она рассказывала о тёплых волнах, о белых чайках, о вкусе винограда, нагретого солнцем. Как Георгий Хабаров, я не имел опыта отдыха на море, а вот Сергей Михайлович поездил по морям и океанам, и я отлично понимал Машины желания.
Одно из ярчайших воспоминаний Сергея Михайловича было связано с поездкой вместе с женой дикарями в Крым, к институтским друзьям из Ялты. Они организовали нам поездку в какой-то медвежий угол на побережье, где три дня, кроме нас, никого не было. Только море, скалы, солнце и двое влюблённых. До этого у Сергея Михайловича с женой три года ничего не получалось с беременностью. Они уже начали терять надежду, обошли всех врачей. Но в эти три дня всё сложилось, и в Москву они вернулись, уже зная, что на этот раз всё получилось. Это было настоящее чудо, подарок судьбы.
Во время Машиного рассказа о поездке на море я, Георгий Хабаров, подумал, что тоже хочу это испытать: дикий отдых с любимой на морском берегу, когда рядом никого нет, только мы двое и бесконечное море.