Ждали только меня. Чуянов жестом предложил подойти к столу. Он наполнил на четверть коньяком стаканы и поднял свой. Его рука едва заметно дрожала.
— За Победу, товарищи!
До конца войны оставалось меньше года, но ещё долго этот тост будет звучать первым на огромных просторах Советского Союза. За что ещё сейчас в первую очередь поднимали свои стаканы, бокалы и кружки миллионы людей? Только за Победу, такую желанную и такую долгожданную. Мы выпили молча, не чокаясь, как пьют за павших и за тех, кто ещё сражается.
Качество снабжения в Сталинграде в последнее время значительно улучшилось. Особенно заметно это было по качеству хлеба: он стал белее, мягче, вкуснее. По карточкам выдавалось всё, что положено. Почти полностью ушли в прошлое замены одних продуктов другими. Люди уже не боялись, что вместо мяса получат крупу.
В Сталинграде, как и во многих крупных городах страны, весной начали появляться коммерческие магазины. Цены там, разумеется, были намного выше фиксированных государственных, но у некоторых рабочих и служащих имелись очень приличные зарплаты, и они сразу же начали там отовариваться. Прилавки этих магазинов поражали забытым изобилием.
В сорок третьем году в нижнем Поволжье была засуха, и собранные урожаи оказались во многих местах мизерными. Поля выгорели, колосья стояли пустые. И то, что у нас в области продовольственное снабжение на этом фоне улучшилось, было заслугой всех сталинградцев, добивавшихся больших успехов в восстановлении города и области. Государство за это увеличивало лимиты продовольственного обеспечения города. Каждая тонна выпущенной продукции приближала нас к нормальной жизни.
С финансами Алексей Семёнович, я думаю, не был очень ограничен и мог позволить себе купить в коммерческом магазине дефицитные продукты. На накрытом в его кабинете столе стояли тарелки с нарезкой хорошей колбасы, рыбы и овощами. Были даже маринованные огурцы и квашеная капуста.
Для всех приглашённых им, кроме меня, не являлось секретом, куда и зачем уезжает наш первый секретарь. Да и я это знал. Чуянов открытым текстом не говорил, но книги на его столе говорили сами за себя. А однажды он спросил меня, где был расположен мой детский дом. Я ответил, где в Минске, и он задумчиво кивнул.
Никто из присутствующих, разумеется, не имел доступа к информации о готовящемся наступлении в Белоруссии и тем более о его масштабах. Но не нужно было быть большим стратегом, чтобы не понимать: пришла очередь освобождения этой союзной республики. Во второй половине июня начиналось самое благоприятное время для начала наступления: длинные дни, подсохшие дороги, готовность войск.
Возможно, какой-то конкретной информацией располагал комиссар Воронин, но он, естественно, делиться ею ни с кем не стал. Его лицо оставалось непроницаемым, как и положено человеку его профессии. Сегодня была очередная, уже третья годовщина начала войны. Когда выпили за Победу, воцарилась тишина. Каждый, наверное, вспоминал этот день страшного сорок первого. Где он был тогда? Что делал? Кого потерял?
Мне, Георгию Хабарову, больше вспоминался другой день, двадцать четвёртого июня, день страшной бомбёжки Минска. Горящие дома, крики людей, трупы на улицах. Но сейчас я думал не об этом.
Через несколько часов, ранним утром двадцать третьего июня, сразу четыре советских фронта начнут мощное наступление, и уже третьего июля столица Советской Белоруссии будет освобождена. Я знал это наверняка.
Посиделки длились недолго. Налив в третий раз треть стакана коньяка, Чуянов поднялся из-за стола. Он расправил плечи, словно готовясь к новому бою.
— Вот и пришло время нам расставаться, товарищи, — его голос дрогнул, выдавая испытываемое им волнение. — За нашей спиной уже трудные годы войны и не менее трудные месяцы восстановления. Ещё идёт война, и возможно всё, но надеюсь, что после нашей Победы, а она уже не за горами, нам ещё доведётся увидеться. Тогда мы вспомним, как мы воевали, а потом трудились, восстанавливая разрушенное.
Комиссар Воронин сразу же уехал. У него забот был полон рот. Зименков тоже ушёл почти сразу же, и мы остались втроём: Чуянов, Андреев и я.
Чуянов разлил остатки коньяка и поднял свой стакан. Янтарная жидкость поблёскивала в свете лампы.
— Ну что, тут остаётесь вы. Врать не буду, не очень рад переводу. За эти годы прикипел здесь всей душой. Да и всё последнее время ладилось. А там такое предстоит, думать страшно. Зачастую не будешь понимать, на кого положиться можно. Но выбирать не приходится. Постараюсь, разумеется, оправдать доверие.