Карпухин перелистнул несколько страниц тетради.
— Этот двигатель был установлен на первых серийных реактивных самолётах Германии «Хейнкель» He-178. Самолёт совершил первый полёт 27 августа 1939 года. Между прочим, за несколько дней до начала Второй мировой. Немцы понимали значение этой технологии и вкладывали в неё огромные средства.
— Но авиационная турбина — это одно, а промышленная совсем другое, — уточнил я. — Насколько я понимаю, авиационный двигатель работает минуты и часы, а электростанция должна работать без остановки годами.
— Совершенно верно, Георгий Васильевич, вы уловили суть, — одобрительно кивнул Карпухин. — Не спорю, это разные задачи. Авиационная турбина должна быть лёгкой и мощной, для неё не важны расход топлива и ресурс. Промышленная турбина должна быть экономичной и долговечной, вес не имеет такого значения. Да, промышленных турбин сейчас нет ни у кого: ни у нас, ни у американцев, ни у англичан, ни у немцев.
Он закрыл тетрадь и положил на неё ладонь, словно давая клятву.
— Но фон Охайн проводил исследования и в этом направлении. Я читал переводы некоторых немецких научных журналов, там были публикации о возможности создания стационарных газовых турбин для электростанций. У него были наработки, были идеи. И не только у него.
— А у нас? — спросил я. — Занимался ли кто-нибудь этой проблемой в Советском Союзе?
— В нашей стране этим занимались небольшие группы энтузиастов, — Карпухин слегка помрачнел. — К сожалению, без должной государственной поддержки. Хотя теоретическая база была заложена ещё в двадцатые годы.
Он нашёл нужную страницу в тетради и показал мне список фамилий и названий учреждений.
— Я точно знаю, что у ленинградских инженеров из Электротехнического института были контакты с немцами, когда они перед войной ездили в Германию. Это было научное сотрудничество, обмен идеями. Они привезли оттуда много интересных материалов.
— И где теперь эти специалисты? — с сомнением в голосе спросил я. Все это звучало интересно, но как-то слишком отвлеченно от насущных проблем. — Война, кого-то наверняка призвали, кто-то погиб, институт, без сомнения, в эвакуации. Не думаю, что сейчас в нашей стране этим кто-то занимается. Все силы брошены на производство оружия.
Я покачал головой, давая понять, что скептически отношусь к этой идее.
— А вот тут вы ошибаетесь, Георгий Васильевич, — оживился Карпухин, и в его голосе зазвучало торжество человека, приберегшего главный козырь напоследок. — Мой двоюродный брат Василий Алексеевич Коляда до войны работал в лаборатории Электротехнического института, которая занималась именно этой проблематикой. Он участвовал в экспериментах и ездил в Германию.
Карпухин сделал паузу, наслаждаясь произведенным эффектом.
— Он ушел на фронт в сорок первом и воевал под Ленинградом в составе Ленинградского фронта. Был ранен во время одной из операций по прорыву блокады, попал в госпиталь. После ранения его демобилизовали по состоянию здоровья, и сейчас он находится в Куйбышеве, куда был эвакуирован институт.
Он достал из нагрудного кармана сложенное письмо, потертое на сгибах от многократного перечитывания, и протянул мне.
— Вася написал мне, когда приехал в Куйбышев. Вот его письмо, можете ознакомиться.
Я развернул письмо и пробежал его глазами. Почерк был мелкий, но разборчивый, чувствовалась рука человека, привыкшего много писать. Василий Коляда сообщал брату о своём ранении, о госпитале, о том, что вернулся в свой эвакуированный институт. О деталях работы он не писал, но у меня сложилось впечатление, что сейчас он просто отбывает номер, занимаясь делом к которому не лежит душа.
— Мысль ваша, товарищ Карпухин, понятна, — сказал я, возвращая письмо. — Время есть, и пора начинать практические разработки по созданию отечественных промышленных газовых турбин. И этим вполне может заняться ваш брат, Василий Алексеевич Коляда, человек с опытом и знаниями. Так?
— Именно так, Георгий Васильевич, — Карпухин кивнул с явным удовлетворением. — Именно так. Нужна государственная программа, нужно финансирование, нужна лаборатория. И нужны люди, которые этим займутся. Вася и его коллеги могут стать ядром такой группы.
Я встал и прошёлся по кабинету, обдумывая услышанное. Идея была смелая, даже дерзкая. Создать технологию, которой ещё нет нигде в мире. Но в ней была своя логика.
— Допустим, нам удаётся совершить инженерный прорыв, — сказал я, остановившись у окна. — Допустим, мы разрабатываем одну из первых в мире промышленных газовых турбин и запускаем её в производство. Через пять лет, как вы говорите, или даже раньше. Но на чём она будет работать?