Виктор Семёнович рассказывал, как жена однажды пришла к нему на неожиданно предоставленное свидание, спокойная и сдержанная. Она ни разу не упрекнула его за случившееся.
— Она сильная, — сказал товарищ Андреев о своей супруге. — Настоящая русская женщина. Всё вынесет, всё стерпит, лишь бы близким было хорошо.
Единственная дочь Лена после окончания школы уехала в Москву. По стопам родителей она окончила медицинский факультет МГУ, который уже стал Первым Московским медицинским институтом. В студенчестве она вышла замуж за своего будущего армейского политработника. В 1935 году у них родился сын. Её муж служил в отдельном саперном батальоне и погиб в финскую кампанию. Лена осталась одна с ребёнком. Виктор Семёнович рассказывал, как тяжело она переживала гиель мужа.
— Писала мне: папа, он такой хороший был, почему так всё? А я что мог ответить? Война, Егор, ты сам знаешь, она всегда забирает лучших'.
Перед войной дочь Виктора Семёновича жила в Харькове с родителями мужа. Они были пожилыми людьми, нуждались в заботе. Лена работала в местной больнице, сын ходил в школу. Когда началась война, Виктор Семёнович пытался добиться чтобы дочь с родителями мужа и сыном эвакуировались. Когда с ними оборвалась связь, он надеялся, что они успели эвакуироваться, но надежда быстро испарилась. Когда после несколько месяцев не было никаких вестей.
— Ты знаешь, Егор, хотя я и неверующий, а всё равно молился. Сразу вспомнились все молитвы, которые когда-то в детстве знал. Я ведь даже в тюрьме их не вспоминал, а здесь сразу на ум сами пришли, — это признание было таким неожиданным, что я даже перестал дышать.
О своей совместной службе с товарищем Сталиным во время Гражданской войны Виктор Семёнович никогда не распространялся. Только как-то сказал всего несколько слов, что они встречались в Царицыне и на Польском фронте. Ничего он не говорил и о знакомстве с Анной Николаевной. О нем я узнал от неё.
Мне это было совершенно понятно: именно такое немногословие, возможно, спасло его во время ареста. Виктор Семенович умел держать язык за зубами. Лишь однажды, после его вызова в Москву, он как-то вдруг сказал:
— Товарищ Сталин фигура сложная. Я его уважаю как вождя, но… многое можно было бы и по-другому сделать', — больше он не добавил ни слова, и я не стал расспрашивать.
А вот про всё остальное Виктор Семёнович сейчас рассказывал интересно и увлечённо, особенно о Гражданской войне. Глаза его загорались, голос крепчал, и он словно молодел на глазах. И слушая его, я воочию представлял конную лаву Первой Конной, то, как легендарные тачанки отражают кинжальным пулемётным огнём атаки белой конницы. Я его словах как бы слышался топот копыт, свист пуль, крики «ура». В его рассказе было что-то такое, от чего захватывало дух даже у меня, прошедшего ад Сталинградской битвы.
Я видел ужасы современной войны, но в его историях была какая-то особая, революционная романтика, которая, несмотря на всю жестокость, заставляла сердце биться чаще.
Он рассказывал, как однажды под Царицыном их отряд попал в засаду. Белые казаки окружили со всех сторон.
— Командир наш, бывалый рубака, скомандовал: «В штыки, братцы!» и мы пошли. Я тогда впервые в жизни убил человека, белого офицера, заколол штыком. Страшно было, а потом ничего, привык. Война есть война'. После этих слов он замолкал и долго смотрел в одну точку. Я не решался нарушить тишину, вспоминая как это было первый раз у меня тоже во время штыковой атаки, в которую мы поднялись от безысходности, решив что лучше умереть в бою.
Виктор Семёнович долго молчал, а потом он добавил:
— До сих пор иногда снится. Лицо его. Молодой совсем, красивый. Он очень испугался и готов был убегать, а я его штыком. Зачем? Из-за какой-то идеи? Не знаю. Разве это было правильно русские рубят русских. Но тогда выбора не было.
После этого он вспоминал, как после боя они наткнулись на брошенный обоз с продовольствием.
— Месяц после этого питались одной кукурузой, ничего другого не было. До сих пор не могу на неё смотреть, — он смеялся, но в смехе слышалась горечь. — А однажды нашли бочку с мёдом. Такой пир был! Красноармейцы ложками ели, прямо из бочки. Я им говорю: осторожнее, животы заболят. А они: товарищ командир, нам теперь ничего не страшно, мы мёду поели.
Потом Виктор Семёнович заговорил о Фрунзе.
— Михаил Васильевич был не просто командир, он был отец родной своим подчиненным. Строгий, требовательный, но всегда заботился, чтобы люди были сыты и одеты. И в бой вёл лично. Таким и должен быть настоящий полководец.