Я лежал и смотрел, как минутная стрелка неумолимо ползёт к двенадцати. Скоро семь утра. В восемь надо быть в горкоме, а так не хочется вставать и тревожить Машу. Я слушал её ровное дыхание и уговаривал себя не смотреть на часы ещё хотя бы пять минут.
Я услышал, как в соседней комнате поднялась Вера Александровна. Вот она прошла по коридору. Скрипнула половица у двери в кухню. Звякнула заслонка печи. Потом тихий шорох: она укладывала щепу и бумагу для растопки. Значит, скоро запахнет дымком и нагревающимся чугуном. Стрелка перевалила за двенадцать и пошёл восьмой час, пора вставать.
Маша проснулась сразу же, стоило мне пошевелиться. Она бросила взгляд на часы, приподнялась и поцеловала меня. Волосы у неё были растрёпаны, и от этого она казалась моложе и беззащитнее, чем обычно. Она сказала:
— Доброе утро. Давай вставать?
— Доброе, — ответил я и на секунду прижал её к себе, просто чтобы запомнить это. Запомнить это наше первое супружеское утро, чтобы оно всегда было со мной. Маша потёрлась щекой о моё плечо и начала подниматься.
Через полчаса мы втроём сидели на кухне. Печь уже топилась, и в комнате было тепло. На столе стоял чайник, три чашки и остатки свадебного пиршества. Со вчерашнего вечера еды оставалось столько, что хватит на пару дней. Вера Александровна разлила чай и без лишних слов подвинула Маше блюдце с нарезанным хлебом.
Маша взяла кусочек нашего трестовского хлеба, намазала тонким слоем сливочного масла, положила сверху малиновое варенье. Посмотрела на это несколько секунд и произнесла:
— Как будто нет войны. Как будто снова мирное время…
В её голосе её прозвучала такая интонация что я не сумел точно разобрать. В ней была тоска, сожаление, грусть и ещё что-то, чему никак не подобрать названия. Что-то острое и тихое одновременно:
Голос у Маши дрогнул. Она положила кусочек хлеба на блюдце перед собой и не прикасаясь к нему, стали глядеть куда-то мимо нас. В то место, которого здесь, в кухне, не было. В какое-то другое время.
Я не знал, что сказать. Это было именно то, о чём думать вслух не хотелось, потому что слова делали это не прошлым, а настоящим. Вера Александровна молча накрыла её руку своей ладонью. Подержала так, а потом мягко и нежно сказала:
— Всё хорошо, Машенька. Наши беды кончились. Впереди будет радостная и счастливая жизнь. Ты молодая, у тебя хороший муж, у вас будет семья. Ты ещё вспомнишь эти годы и скажешь, что именно тогда всё начиналось. Давай допивай чай, с минуты на минуту за Георгием приедет машина, тебе надо его проводить.
Маша кивнула. Взяла чашку обеими руками, как будто хотела согреться, хотя в кухне уже было тепло. Маленькими глотками стала пить чай откусывая кусочки своего бутерброда.
Михаил приехал ровно без двадцати восемь, как и было условлено. До партийного дома ехать не больше десяти минут, значит, ровно в восемь я буду на месте.
Маша вышла проводить меня в коридор
— Возвращайся к обеду, если сможешь, — сказала она тихо и на секунду прижалась лбом к моему плечу.
— Постараюсь, — ответил я.
Сегодня воскресенье и у Маши законный выходной. Весь день она проведёт дома в честь своего бракосочетания. Я надеялся злоупотребить служебным положением: приехать на обед, а вечером, выполнив постановление бюро горкома, вернуться домой к восьми.
На вахте начальник охраны неожиданно обратился ко мне:
— Товарищ Хабаров, товарищ Андреев просил вас сразу же пройти к нему.
Ровно в восемь я вошёл в кабинет второго секретаря горкома.
— Доброе утро, Георгий Васильевич, — Андреев первым поприветствовал меня.
Он стоял у окна и смотрел на улицу. Утреннее небо над Сталинградом было холодным и чистым, без единого облака.
— Поздравляю с бракосочетанием и желаю долгой счастливой семейной жизни.
— Спасибо, Виктор Семёнович, — ответил я, будучи твердо уверенным, что вызвали меня несколько по другому поводу.
И оказался прав. Андреев отошёл от окна, сел за стол и открыл папку.
— Георгий Васильевич, на твоё имя пришло письмо из Липецка, — он протянул мне конверт.
Я взял простой грубо склеенный конверт из плотной бумаги. На нём неровными буквами, с нажимом, было написано: «Сталинград, товарищу Хабарову». Больше никакого адреса. Как дошло — непонятно. Я тут же разорвал его и начал читать.
Письмо было от вдовы сержанта Феодосия Гануса, погибшего в январе сорок третьего в боях под Сталинградом. Жена его, Клавдия Александровна Козлова, просила помочь. Написано было неровно, с исправлениями и карандашом. Видно было, что писала человек не очень грамотный или редко это делающий. Буквы крупные, с нажимом, кое-где разъехавшиеся. Она осталась одна с четырьмя детьми и влачила нищенское существование. Дети голодали. Никакой помощи как вдова фронтовика она не получала: ни пособия, ни продовольственного пайка. Впереди была зима, и она боялась, что они не выживут. Почему она решила написать именно мне, из письма было непонятно. Возможно, просто кто-то подсказал.