На моём лице похоже всё это было написано, по крайней мере на лице товарища Кузнецова промелькнула лёгкая мимолётная снисходительная улыбка. Едва заметная, как тень облака по степи, была и нет. Но я её поймал. И в то же время в его глазах я прочитал требование оставить его наедине с мистером Уилсоном. Не просьбу, а именно требование. Вежливое, беззвучное, но абсолютно однозначное.
Поэтому я тут же встал из-за стола и направился к двери, дав этому первое пришедшее в голову объяснение:
— Время не идёт, а бежит. Надо сегодня обязательно осмотреть всё построенное на нашей станции.
Никто не возражал. Билл коротко кивнул, а Кузнецов уже смотрел на Уилсона, и я для него перестал существовать ещё до того, как закрыл за собой дверь.
Выйдя в коридор, я быстрыми шагами направился к выходу. В коридоре стоял тот особый запах казённого здания, который не спутаешь ни с чем: побелка, сухое дерево, чуть-чуть керосина от ламп и въевшаяся в стены пыль степного лета. Сквозь единственное окно в торце коридора било косое послеполуденное солнце, высвечивая каждую трещину на свежевыкрашенном полу.
«Интересно, что сейчас делают Самсонов и Лапидевский?» — подумал я и почти сразу же получил ответ.
Кабинет директора опытной станции находился у самого входа. Я сначала недоумевал, почему Антонов так его разместил, руководитель обычно сидит в глубине, подальше от суеты и посетителей, но побывав на станции сразу же после дождя, понял, что он абсолютно прав.
К сожалению, после дождя везде появляется непролазная грязь, и как ни чисти сапоги, она всё равно тянется на подошвах. Здешняя глин особая: тяжёлая, рыжая, она облепляет подошву в два шага и держится мёртво, никаким скребком не сковырнёшь до конца. А такое расположение кабинета директора позволяет хотя бы немного уменьшить её количество в других помещениях конторы. Практичный человек Антонов, крестьянский ум всегда начинает с грязи, с воды, с того, что под ногами, а не с красивых планов на бумаге.
Сейчас конечно этой проблемы почти нет. Стоит сухой степной июнь, земля звенит под каблуком, трава по обочинам уже пожелтела и шуршит на ветру как папиросная бумага. Вокруг конторы появились аккуратные гравийные дорожки, у входа простейшие декроттуары: две скобы, вбитые в землю, и большое металлическое корыто с водой, в которой сейчас, в жару, плавали два сонных овода.
Самсонов и Лапидевский сидели в приёмной и что-то рассматривали на большом плане станции, разложенном секретарском столе. Самсонов водил по плану огрызком плотницкого карандаша, а Лапидевский, наклонившись, что-то тихо возражал, постукивая пальцем по одному из участков. Увидев меня, оба выпрямились, не по-военному, но заметно подобравшись.
Я хотел им сказать, чтобы они взяли план и шли за мной, но в этот момент увидел подъезжающую к конторе обкомовскую «эмку». Машина катила по гравийной дороге, оставляя за собой тонкий пыльный хвост, который тут же сносило ветром в степь.
— Господа американцы с товарищем из обкома возвращаются. Думаю, что вовремя.
Первым с переднего сиденья машины вышел Соломин и быстро направился к конторе. Походка у него была лёгкая, пружинистая, так обычно ходят люди, привыкшие к марш-броскам, а не к кабинетным коридорам. Пиджак на нём сидел чуть мешковато, и было видно, что человек привык к другой форме одежды. Я вышел на крыльцо встретить его.
— Какой результат экскурсии по станции? — с лёгкой иронией спросил я.
— Отличный, Георгий Васильевич, — с нескрываемой ответной иронией ответил Соломин. Он остановился на нижней ступеньке, прищурился от солнца и добавил. — Мистера Доусона больше всего почему-то интересовало, все ли его соотечественники уехали со станции. Всё остальное его похоже не интересует.
— Замечательно, будем надеяться, что так и есть, — сзади в коридоре в это время раздался голос Билла. Я обернулся. Наш американский друг стоял в дверях, привалившись плечом к косяку. — Мы с мистером Уилсоном всё обсудили и осталось только своим глазом посмотреть на работу американцев.
Когда Доусон и Купер подошли к нам, Доусон шёл чуть впереди, настороженно оглядываясь по сторонам, как человек, попавший в незнакомое и не вполне понятное ему место, Билл с Кузнецовым уже были в приёмной и рассматривали план станции. Кузнецов стоял чуть в стороне, заложив руки за спину, и смотрел на план с тем выражением профессионального равнодушия, за которым наверняка скрывалась цепкая работа памяти.