Наш товарищ шёл немного сзади, держась ровно посередине между двумя американцами, и когда они приблизились ко мне на расстояние нескольких метров, мне вдруг показалось, что я его где-то видел. Что-то в его лице, может быть, разрез глаз, или вот эта линия скул, или манера чуть приподнимать подбородок, было мне определённо знакомо. Память напряглась, пытаясь зацепиться за эту ускользающую деталь, но сосредоточиться на этой мысли мне помешал Билл, который просто загрохотал, не доходя нескольких метров, заполнив своим голосом всё пространство аэродрома:
— Здравствуй, Георгий, как я рад видеть тебя в добром здравии! — его голос перекрывал даже далёкий стрёкот авиационного мотора. — И как приятно было лететь в одном самолёте с женой и внуком вашего секретаря! Мальчик просто герой, — Билл поднял вверх большой палец, — в таком возрасте он находился в партизанском отряде и помогал своей маме, которая командовала группой подрывников. Просто невероятно. Я сидел рядом с ними и слушал его рассказ о ней женщины, и у меня мурашки шли по коже. Видя всё это, ещё больше понимаешь, почему и как вы побеждаете немцев.
Эта тирада, похоже, была его спутнику-американцу как тот самый небезвестный режущий предмет по одному мужскому органу. Каждое слово Билла, казалось, физически било по Доусону. Он бедненький начал стремительно бледнеть, сперва побелели щёки, потом лоб покрылся мелкой испариной, потом стал зеленеть, причём так выразительно, что я даже испугался, не станет ли ему дурно прямо здесь, на лётном поле, и похоже, в процессе проглотил свою жвачку, потому что движение его челюстей резко прекратилось, а по горлу прокатился характерный судорожный глоток. Зрелище было жалкое и одновременно комичное.
Наш сопровождающий при этом сохранил полнейшее спокойствие. Он стоял неподвижно, слегка расставив ноги, руки спокойно висели вдоль тела, и на его ровном, ничего не выражающем лице не дрогнул ни один мускул. Словно Билл говорил не об удивительных вещах, а зачитывал прогноз погоды. Именно эта абсолютная невозмутимость, это каменное, тренированное спокойствие профессионала и помогло мне в этот момент узнать его. Память наконец выдала нужную картинку, ясную и чёткую, как фотография. Это был тот самый сотрудник «СМЕРШа», который сидел и что-то сосредоточенно читал в приёмной горкома, когда мы беседовали с полковником Барановым. Он тогда даже не поднял глаз, когда я проходил мимо, но я машинально зафиксировал его лицо, привычка, выработавшаяся за последние годы.
«Интересно, — подумал я, чувствуя, как внутри натягивается струна тревоги, — неужели наши его в наглую приставили к американцам? Вот так, без всякого прикрытия? Или он сейчас представится каким-нибудь наркоминдельцем, сотрудником протокольного отдела, специалистом по приёму иностранных делегаций? Если это так, то зачем тогда менять человека на того, чьё лицо я могу опознать?» Вопросы множились, ответов пока не было, и это мне очень не нравилось.
Закончив свою тираду, Билл первым протянул мне руку. Я с удовольствием пожал её, ощутив как он руку крепко, по-мужски, с открытой искренностью, глядя прямо в глаза, и ответил:
— Здравствуй, Билл, мне тоже приятно видеть тебя в добром здравии, — я постарался вложить в эти слова ровно столько теплоты, сколько требовал момент, и перевёл взгляд на его американского спутника, который уже успел взять себя в руки и теперь стоял, выпрямившись, с застывшей на лице вежливой полуулыбкой.
— Георгий, разреши представить тебе моего спутника, — Билл сделал широкий жест в сторону своего соотечественника. — Это Эндрю Доусон. Он сменил меня в посольстве США, когда я подал в отставку с дипломатической службы. Эндрю человек серьёзный и основательный. Он уже знает, кто ты такой, и очень хотел с тобой познакомиться.
О том, что Билл подал в отставку, мне сообщили ещё в конце сорок третьего, несколько скупых строк в которых было сказано, что Уилсон оставляет дипломатическое поприще по собственному желанию. Он полностью занялся созданным им фондом помощи Сталинграду, который, уже успел собрать весьма значительные суммы, закупить доставить нам немалое количество оборудования, медикаментов, продовольствия и тех же школьных и тетрадей. Фонд работал серьёзно, не для галочки, и это говорило о многом. Но что-то подсказывало мне, какое-то внутреннее чутьё, обострившееся за годы войны, что этот его визит в Сталинград не просто благотворительная поездка, не просто желание посмотреть, куда идут деньги. Что-то здесь было ещё, что-то, о чём Билл пока молчит.