— Здравствуйте, мистер Доусон, — я протянул американцу руку, с трудом сдерживая улыбку. Улыбку вызывала не столько нелепая ситуация, сколько его только что пережитое состояние: перемена цветов на его лице от белого к зелёному была достойна лучших образцов театрального искусства.
Эндрю Доусон к этому моменту сумел более-менее восстановить нормальный цвет своего лица, хотя лёгкая бледность всё ещё проступала на скулах, и пожал мне руку, машинально сняв левой свою шляпу. Рукопожатие у него было так себе: мягкое, вялое, без характера. Рука была сухая, но какая-то безвольная, словно он подавал мне не ладонь, а варежку, набитую ватой. Он явно не отличался физическими кондициями, и я невольно подумал, что этот человек проводит свою жизнь за письменным столом: перекладывает бумаги, строчит донесения и жуёт свою бесконечную жвачку, потирая уставшие от чтения глаза. Типичный кабинетный работник, а не полевой агент, хотя, впрочем, делать окончательные выводы по рукопожатию было бы опрометчиво.
Наш товарищ, до этого момента стоявший неподвижно и молча, как часовой на посту, сделал один короткий, точный шаг вперед, ровно столько, чтобы оказаться на линии разговора, и представился сам, чётко и без малейшей запинки:
— Наркомат иностранных дел, Кузнецов Анатолий Петрович.
Лёгкая улыбка тронула его губы, едва заметная, одними уголками рта, но в этой улыбке было столько содержания, что другой бы на моём месте и не заметил, а я прочитал в ней целое послание. Мне мгновенно стало понятно, что он прекрасно знает, что я его узнал, и что он ничего не имеет против моего понимания, какое реально ведомство в его лице стоит передо мной. Это было что-то вроде молчаливого профессионального приветствия: «мы оба знаем, кто я такой, не будем делать вид».
У товарища Кузнецова рукопожатие было не чета американцу: очень спокойное, совершенно лишённое какой-либо демонстрации силы, короткое и точное, как выстрел, и при этом такое уверенное, такое контролируемое, что мне сразу же пришла в голову мысль, так держат не перо и не молоток, не циркуль и не указку. Так привыкают держать оружие. Пистолет, нож — неважно. Рука человека, для которого точность и контроль стали второй натурой. Я машинально отметил сухие, жёсткие мозоли на его ладони и короткие, аккуратно подстриженные ногти.
«Странно, — подумал я, отпуская его руку и окидывая всю троицу одним быстрым взглядом, — почему Москва не сообщила о визите американцев? Это грубейшее нарушение установленного порядка. Такие вещи не происходят случайно. Интересно, каким будет объяснение?» В том, что объяснение будет, и будет скоро, я не сомневался. Москва не оставляет такие вещи без последствий. Но вот то, что визит оказался для меня полной неожиданностью, это было тревожно. Очень тревожно.
Пока мы встречались и знакомились: обменивались рукопожатиями и произносили дежурные фразы, остальные пассажиры московского рейса уже дошли до командно-диспетчерского пункта аэродрома. КДП, приземистое двухэтажное здание из серого кирпича с плоской крышей, на которой торчали антенны и ветроуказатель, стоял в дальнем конце бетонной площадки. К нему уже подъехал старый, видавший виды автобус с мутными стёклами и потрескавшейся краской на бортах, и ещё одна чёрная «эмка», которая встала рядом с моей, две чёрные машины рядышком, как два жука, поблёскивающие на солнце. Пассажиры самолёта, не задерживаясь ни секунды, тут же сели в автобус. Видно было, как они торопливо поднимались по ступенькам, скрываясь в темноте салона, и автобус тут же тронулся с места, выпустив клуб сизого дыма из выхлопной трубы, а обе «эмки» медленно поехали по бетону в нашу сторону.
Рядом с аэродромом располагалась железнодорожная станция, оттуда иногда доносились гудки и перестук колёс, напоминая о том, что жизнь и здесь уже начинает возвращаться в мирную колею. Поэтому кроме КДП, бетонной взлётно-посадочной полосы с её трещинами и заплатками, широкой бетонной площадки, которую иногда называли перроном и использовали для маневров на земле, разворотов, рулений и временных стоянок самолётов, сейчас здесь ещё практически ничего не было. Территория аэродрома выглядела голо и пусто, степной простор до горизонта, бетон, пыль и ветер. Большая открытая стоянка для техники, капитальные ангары, ремонтные мастерские и другие служебные здания пока только планировались к строительству. Я видел разметочные колышки с натянутыми между ними верёвками в нескольких местах. Даже ограждение было установлено ещё не везде: проволока тянулась участками, с разрывами, за которыми была видна та же самая голая степь.