И мне даже стало немного жалко мистера Доусона, который, оправившись от своего зелёного приступа, начал быстро стрелять по сторонам глазами. Его взгляд метался туда-сюда, по бетону, по зданию КДП, по горизонту, по стоящим вдалеке двум транспортным самолётам, и в этом взгляде безошибочно читалась профессиональная привычка фиксировать, запоминать, оценивать. Дипломат? Как же. Дипломаты так по сторонам не зыркают.
«Нет, милок, — со злорадством, которого я даже не пытался в себе подавить, подумал я, наблюдая за его бегающими глазами, — на этом военном объекте ты ничего интересного выведать не сможешь. Бетон, степь и ветер, вот и весь секрет. А то немногое, что здесь действительно стоит внимания, спрятано так, что тебе и за десять визитов не найти».
«Эмки» вплотную подъезжать к нам не стали, водители явно получили соответствующие указания, а остановились метрах в двадцати, двигатели не глуша. Михаил, мой водитель, остался сидеть за рулем, я видел его крепкие руки на руле и козырёк кепки в лобовом стекле. С заднего сиденья второй «эмки» неторопливо вышел и остался стоять возле своей двери её пассажир — невысокий, подтянутый, в хорошо сидящем тёмно-сером костюме. Я сразу узнал его: это был один из сотрудников общего отдела обкома, молодой, но уже начинающий лысеть мужчина лет тридцати с небольшим, с аккуратным, чисто выбритым лицом.
Когда мы подошли к машинам метров на пять, он быстро, почти бегом, словно всё это время стоял на низком старте, направился ко мне.
— Товарищ Хабаров, — он неожиданно слегка запыхался, хотя пробежал всего ничего, — Александр Иванович просил, чтобы со мной поехали вы, а товарищ и американские гости, — обкомовец показал рукой на американцев, стоявших позади меня, — на вашей машине.
Просьба была сформулирована вежливо, но в тоне чувствовался приказ. Александр Иванович «просил», значит, это не обсуждается.
— Хорошо, Сергей…? — его отчество и фамилию я, к своему стыду, не помнил.
— Сергей Юрьевич Соломин, — представился обкомовский товарищ, коротко кивнув. Он уже успел отдышаться и теперь снова выглядел собранным и деловитым.
Я повернулся к приехавшим гостям, которые стояли в нескольких шагах позади, и спокойным, не допускающим возражений тоном объяснил порядок движения:
— Товарищ Кузнецов, и ты, Билл, со своим соотечественником, поедете на моей машине. Михаил о вас позаботится. А я с этим товарищем, мне нужно решить по дороге несколько рабочих вопросов.
Объяснение звучало естественно, и Билл на мои слова отреагировал совершенно адекватно, просто кивнул, улыбнулся и хлопнул Доусона по плечу, как бы говоря «всё нормально, не дёргайся». Кузнецов тоже принял расклад спокойно, без единого лишнего движения, только слегка наклонил голову, давая понять, что понял и согласен. А вот Доусон как-то странно дёрнулся, не то хотел что-то сказать, не то просто от неожиданности. Его левая рука непроизвольно потянулась к шляпе, но на полпути остановилась. Ему явно не нравилась перспектива ехать без привычного прикрытия, в чужой машине с чужим водителем и этим непроницаемым «наркоминдельцем».
Мы быстро расселись по машинам. Я открыл на заднее сиденье второй «эмки», Соломин рядом с другой стороны. В машине пахло кожей, бензином и чуть-чуть хорошим табаком. Сиденье было продавленное, но чистое. Соломин устроился, поправил полы пиджака и сразу же коротко, по-деловому спросил у меня, понизив голос, хотя водитель наверняка был свой:
— Опытная станция или город?
— Опытная станция, — также коротко ответил я. Объяснять ничего не требовалось, Соломин явно был в курсе, где что находится и куда ведут дороги.
Соломин молча коснулся плеча водителя, и мы сразу же тронулись. Машина мягко покатилась по бетону, потом загромыхала на стыке с грунтовкой. Наша «эмка», естественно, поехала впереди, я оглянулся через заднее стекло и увидел, как вторая машина с Биллом, Доусоном и Кузнецовым тронулась следом, держась на почтительном расстоянии в полсотни метров. До центральной усадьбы опытной станции возле деревни Кузьмичи было почти ровно одиннадцать километров. Она заканчивалась тремя километрами обычной, достаточно разбитой грунтовки. На ней машину обычно немилосердно трясло, подбрасывая на каждой колдобине. Восемь километров трассы Сталинград-Михайловка были получше, все ямы и воронки давно засыпаны щебенкой и укатаны, так что ехать было терпимо.