Передвижной мощный дизель-генератор, рядом с которым стоят две огромные бочки с горючим: одна с соляркой, другая с бензином, обеспечивает электричеством весь хутор и всю инфраструктуру партии. Из этих бочек заправляется вся техника, и на хуторе, и на буровой.
Бурильщики уже пробурили на территории хутора скважину на воду, так что с этим проблем нет. В сочетании с водой из речки Арчеда, которая протекает недалеко, где восстановили одну из запруд, образовавшую достаточно мощный проточный пруд, воды хватает на всё.
На хуторе построили несколько бараков: бытовой, где живёт и отдыхает свободная смена буровиков; столовая, услугами которой пользуются и все жители хутора; и целых три склада. Есть ещё контора геологической партии, узел связи, связисты уже оперативно протянули линии, теперь здесь устойчивая телефонная связь и бесперебойное радио, медпункт и что-то вроде технической библиотеки. Кроме местных, тут работают трое приезжих из Сталинграда: две связистки и фельдшер. Они взяли себе помощников из местных и обучают их прямо на рабочем месте.
Часть одного из складов отвели под универсальную ремонтную мастерскую, где обслуживают и чинят всю местную технику. Трудятся здесь двое пролетариев, командированных с кошелевского завода.
На хуторе сейчас живёт около тысячи человек — это меньше половины довоенного населения. Мужчин от восемнадцати до пятидесяти почти нет, от силы полтора десятка: те, кого не призвали по болезни, и несколько списанных по ранению. Один из них инвалид без одной стопы, как и я. Получил протез и теперь работает трактористом в местной МТС. Фронт сюда не дошёл, но немцы ожесточённо бомбили Фроловку и от всей своей фашистской души доставалось окрестностям. Хутор к концы Сталинградской битвы фашисты разрушили и повредили почти всё. Погибших под бомбами было не мало, и выжившие пока восстановили только самое необходимое, по сути только своё жилье. Поэтому для нужд геологоразведочной партии решили построить необходимое число бараков.
Я подошёл к буровой вышке, у которой никто не работал, и начал внимательно её осматривать. В этот момент подоспел товарищ Сирота.
За неполные два месяца Владимир Николаевич изменился так, что те, кто не видел его несколько месяцев, могли бы и не узнать.
Перед тем как уйти в поле, Сирота первым делом сбрил всю растительность на голове наголо, под ноль. Та редкая седина, которую он прежде так бережно укладывал, полетела на землю вместе с многолетней кабинетной тоской. Голова стала круглой, крепкой, похожей на булыжник, обкатанный ветром. Очки наш главный геолог сменил на полевые, со специальной резинкой, чтобы не спадали. Без прежних волос его лицо вдруг обрело жёсткую, почти аскетичную выразительность. Набранные им сотрудники даже не сразу его узнали и очень удивились.
В поле у него быстро расправились плечи, исчезла сутулость. Руки налились твёрдой, сухой силой, конечно не бицепсы культуриста, а хватка человека, который крепко и умело держит молоток и буровую штангу. Гимнастёрка сидела плотно, не мешкая. Шея стала короткой и жилистой. Он больше не кашлял, поднимаясь на второй этаж.
Нос, тот самый мясистый, с широкими ноздрями, который делал его лицо почти карикатурным в кабинете, на солнце покрылся веснушками и облупился. Но именно этот нос, единственная «не тощая» деталь, теперь работал как природный газоанализатор. Сирота нюхал воздух у скважины и говорил: «Сероводорода нет. Хороший газ». И никто не смеялся, ему сразу безоговорочно верили. Просто он в этом деле никогда не ошибался.
Внутренний мир переменился вместе с внешним. В кабинете Сирота жил в каком-то постоянном страхе, которого сам не мог объяснить. Но в поле, под открытым небом, страх отступил. Он снова стал хозяином самого себя и дела, которым теперь занимался.
Всё это изменило отношение людей к нему. Бурильщики, которые при найме шептались за спиной и называли его «канцелярской крысой», теперь слушали молча и с уважением. Он был на своём месте, знал порученное дело и не указывал из кабинета, а он стоял рядом, в грязи, в ветре, крутил вентили вместе с ними, спал чаще всего по четыре часа в сутки, но оставался бодрым и весёлым.
Все эти изменения, происходившие с главным геологом области, я наблюдал постепенно, приезжая на буровую в среднем раз в неделю. Но каждый раз всё равно поражался.
Вот и сейчас он меня опять удивил. В его облике появилось нечто такое, что я сравнил бы его с кряжистым пнём, таким крепким мне показался Владимир Николаевич.