Яшин распахнул ворота и пригласил меня войти.
Увиденное очень похоже на коровник на опытной станции, но сразу бросается в глаза, что доят вручную. Поэтому нет никаких магистралей и приспособлений для автоматической дойки. Горячей воды нет. Вернее, она есть: одна из печей, а их всего тут всего три, топилась, и на ней грелась необходимая дояркам вода.
А вот механизация уборки и раздачи кормов очень похожие, как и сама планировка коровника. Он, конечно, намного меньше, и техника тут не американская, а восстановленная немецкая с Кошелевского завода.
Коровы внешне смотрелись вполне прилично, откровенных доходяг не было, все чистые и спокойно жевали какую-то траву, разложенную скотниками по кормушкам.
— И какие удои? — спросил я Яшина, молча стоявшего рядом.
— С удоями на опытной не сравнишь, но если будет такое же кормление, то реально выйти на две с половиной тысячи на круг.
В коровнике я увидел неожиданно много мужчин. Приглядевшись, понял, что они все пятидесяти плюс. Заметив мой взгляд, Яшин пояснил:
— В совхозе, кроме меня, старше восемнадцати и моложе пятидесяти работает всего ещё два человека: бухгалтер и бригадир полеводов. Оба списанные, как и мы с вами, по ранению. Есть, конечно, ещё мужики, но они работают в Михайловке и домой показываются редко. А вот старики и те, кому за пятьдесят, сейчас совхоз спасают.
Тратить время на лазание по ферме и заглядывание в каждую дырку совершенно не хотелось. А вот пообщаться с людьми, конечно, надо, и в первую очередь с доярками.
Тридцать пять коров разбиты на четыре группы, и я сразу обратил внимание на одну из них. Там явно работали родственники: мать с дочерью доили, а отец с двумя сыновьями-подростками были скотниками и помогали на дойке.
Когда мы пришли на коровник, дойка уже заканчивалась, и четыре стайки мальчишек, слегка разбавленные девчушками, ожидали команды выгонять коров на пастбище, которое начиналось буквально в двадцати метрах.
Доярки, которых я приметил, закончили дойку первыми, и двое помощников-подростков тут же начали выгонять стадо на пастбище. Делали они это через ворота, у которых стояли мы, и, конечно, пришлось посторониться. Это позволило мне хорошо разглядеть животных, которые дефилировали мимо меня.
Сергею Михайловичу приходилось много строить на селе, в том числе и коровники, и поэтому, будучи очень любопытным человеком, он достаточно прилично для неспециалиста разбирался в коровьем деле. Эти знания, естественно, оказались и в моей голове, а за последнее время, когда я начал плотно заниматься сельским хозяйством, они пополнились информацией о нынешних реалиях.
Все коровы здесь относятся к черно-пёстрым. Это, конечно, не знакомая мне по жизни Сергею Михайловичу порода конца двадцатого и начала двадцать первого века, а улучшенный местный скот с примесью голландского, или правильнее сказать, голштинского.
Яшин, заметив мой внимательный взгляд, поспешил объяснить:
— Я перешерстил всё совхозное стадо и частное. Даже к соседям залез. Вот с миру по нитке и получилось собрать более-менее стадо, с которым надо начинать работать.
— А как же вам удавалось с частниками и соседями договариваться? — удивился я.
— Подходы к людям надо иметь, Георгий Васильевич, — ухмыльнулся Яшин и тут же огорошил меня совершенно неожиданным предложением. — Давайте перейдём на имя-отчество. Мне так как-то ловчее и привычнее, а то у меня от официального язык деревенеет.
— Ну вы, батенька, и нахал! — ошарашенно развёл я руками. — А к товарищу Берии тоже по имени-отчеству обращались?
Яшин ещё раз, на этот раз очень довольно, ухмыльнулся, снял свою фуражку и неожиданно достал из кармана почти свежий большой носовой платок, которым начал вытирать пот со своей изуродованной лысой головы.
Вид его без фуражки оказался не таким ужасным, как можно было ожидать, она полностью прикрывала его ожог. Кожа там лишена привычной живости. Она плотная, местами как бы стянутая, с характерным гладким, восковым блеском. Свет ложится на неё иначе: не скользит, а будто цепляется, подчёркивая каждую линию. Цвет был неровный: где-то бледно-розовый, почти выцветший, где-то желтовато-бежевый с сероватым оттенком. Волосы там не росли: ни щетины, ни даже намёка на неё, только ровно выбритая граница между живой кожей и рубцом. Выбривается он тщательно, стирая этим границу между тем, что было, и тем, что есть теперь.