— Ну чего ты плачешь? — спросил он, склонившись над Умм Хасан.
— Я знаю, что ты уплываешь, разве я тебя удерживаю? Но зачем тебе понадобилось продавать кофейню? Чтобы назад не возвращаться? Чтобы оставить дом? Бросить меня? — сквозь слезы выкрикивала она. — Ну, если решил развязаться со мной, так скажи об этом прямо. Скажи, мол, позабавился с тобой, и хватит. Теперь хочу вернуться к своим прежним портовым кралям!.. Выходит, ты во мне нуждался, пока тебе было трудно. А теперь, когда трудности позади, меня можно и побоку…
Таруси подскочил как ужаленный. Это уж слишком! Она упрекает его, очевидно, за те драгоценности, которые отдала ему. Эти слова были для него как нож в сердце. Он с трудом удержался, чтобы не дать ей пощечину. Он выпрямился и, метнув на нее гневный взгляд, крикнул:
— Да, ты мне больше не нужна! Уходи! Уходи сейчас же и можешь больше не возвращаться!
— Воля твоя… Аллах милостив, он не отвернется от меня в беде… Не то что ты… Все вы мужчины одинаковые. Нет у вас…
— Замолчи! Ни слова больше! Твои драгоценности я тебе завтра же верну.
Только теперь, увидев его искаженное гневом лицо и глаза, полные презрения, она поняла смысл его последних слов.
— Драгоценности? — с испугом переспросила она. — Я же тебе их подарила. Побойся аллаха! Зачем же меня обижать.
Вытерев слезы, она встала и начала быстро укладывать свои вещи. Она больше не всхлипывала. Собрав чемодан, она встала перед ним, опустив голову.
— Прощай! — с трудом выжала она из себя.
Таруси ничего ей не ответил.
— Не хочешь и слова на прощание сказать? Значит, больше никогда не увидимся?
Не сдержав слез, она быстро направилась к двери. Таруси бросился вслед за нею.
— Обожди! — Он схватил ее за плечи. — Это негоже, чтобы женщина уходила среди ночи из дому… Уйти должен мужчина.
Таруси, проклиная все на свете, стал собирать теперь свои вещи, бросая их в одну кучу, он мысленно уже составлял план, как, вернувшись в кофейню, вытолкнет оттуда в шею Абу Мухаммеда, а завтра окончательно развяжется со всем и уедет отсюда навсегда. Пропади оно все пропадом!
Он двинулся к двери, но не успел сделать и шага, как Умм Хасан с плачем кинулась ему на шею и, вдруг обмякнув, прижалась к его груди, затем, еще крепче обвив руками шею, стала тащить его назад. Он делал вид, что сопротивляется, но, когда они очутились посредине комнаты, обессилев, опустился и сел рядом с ней на кушетку. Чтобы успокоиться, он скрутил цигарку. Закурил. Жадно затянувшись несколько раз подряд, он выпустил изо рта густые клубы дыма и, глядя, как они медленно растворялись в воздухе, мысленно выругал себя за то, что уступил, смалодушничал. Надо было все-таки уйти. Как это ни трудно, но нужно было найти в себе силы разрубить все одним махом и уехать. Уехать далеко, где никто не мог бы его найти.
Время будто остановилось. Только негромкое всхлипывание Умм Хасан нарушало воцарившуюся тишину. Она не плакала, а по-прежнему беззвучно всхлипывала, как ребенок, ожидающий полного прощения. Таруси чувствовал, как гнев, который еще недавно переполнял его, вытесняется жалостью и состраданием к этой женщине. И он, не в силах сопротивляться этому все более охватывающему его чувству, осторожно коснулся ее волос. Погладил их, намотал раскрутившийся локон на палец. Потом, взяв за подбородок, поднял ее голову и заглянул в глаза. Все еще влажные от слез, они смотрели на него с любовью, с нежностью, с затаенной надеждой и мольбой: «Не бросай меня! Не оставляй!..» И он взглядом отвечал ей: «Забудь, что я сказал! Это говорил не я, Умм Хасан. Настоящий я — сейчас перед тобой. Вот видишь — я с тобой на суше, а не в море. В твоем доме, а не на своем судне. Прости, что обидел тебя. Я не хотел этого. В этом не моя вина. Тут есть доля и твоей вины, и Абу Мухаммеда. Кто его тянул за язык говорить то, что предназначалось только ему? Ведь я же его просил ничего не говорить тебе! Зачем же он так меня подвел? Заставил выслушать от тебя обидные и несправедливые упреки?»
За окном прокричал первый петух, возвещая наступление нового утра. А они все еще сидели, прижавшись друг к другу, прислушиваясь к взволнованному биению сердец, и никак не могли насладиться сблизившей их вновь тишиной и радостью примирения.
— Выпить бы сейчас кофе! — мечтательно произнес Таруси.
Умм Хасан проворно поднялась и побежала в кухню. У дверей все еще бодрствовала, сидя на табуретке, Закия. Умм Хасан, встретив ее испуганный взгляд, улыбнулась, как бы успокаивая ее: «Не волнуйся! Все обошлось. Будем опять вместе». Лицо старухи расплылось в улыбке. Закрыв глаза, она забормотала молитву, благодаря аллаха за его благодеяние.