Сегодня Абу Хамид собрался совершить очередную вылазку в город: ему передали, что его разыскивает Надим Мазхар. Исмаил попытался было отговорить друга:
— Не ходи, Абу Хамид, вдруг тебя там схватят?
— Ну и пусть, пусть хватают, пусть бросают в тюрьму! Меня этим не испугаешь. А потом, ты же знаешь, я всегда смогу отвертеться. Прикинусь дурачком — меня и отпустят.
— Смотри, Абу Хамид, как бы не пожалеть потом.
— А что, думаешь, отправят меня из тюрьмы в концлагерь?
— Нет, не думаю. Не велика шишка. В концлагерь отправляют политических деятелей. А ты просто башибузук. Хватит с тебя и тюрьмы.
— Да, распалась наша группа. Нет у нее настоящих руководителей…
— Да какая там у вас была группа? Никто ею даже и не интересуется и не спрашивает. Был только ты да еще несколько таких же чудаков. А теперь Гитлера нет, не стало и вашей, с позволения сказать, группы. Меняются времена, меняются и люди, — заключил Исмаил.
— Меняются такие, как ты и твои людишки, — вспылил Абу Хамид.
Исмаил рассмеялся и, чтобы успокоить Абу Хамида, предложил ему чашечку кофе.
— Ты слышал еще новость? — спросил Исмаил, меняя тему разговора. — Нашего губернатора вызвали в Дамаск.
— Ну и скатертью ему дорога, — огрызнулся Абу Хамид.
— А Муршид-то притих, боится даже высунуться. Это мы его запугали, — похвалился Исмаил.
— При чем тут вы? Это народ, — возразил Абу Хамид.
— Народ народом, а заслуги руководителей тоже не надо умалять. Просто ты им завидуешь.
— Я завидую? — возмутился Абу Хамид. — С чего ты взял? Я не о себе, о народе думаю. Пусть меня даже казнят, я не боюсь. А за народное движение я душой болею. Кто его может возглавить? Ты, твоя группа?
— Вот тебя посадят в тюрьму, ты и станешь вождем. Послушаем, как ты тогда запоешь! — съязвил Исмаил.
— Посадят, так я тебе свои башмаки отдам, носи на здоровье! А тюрьмой меня не испугаешь! Я не из трусливых! Не то, что ты! — отпарировал Абу Хамид, направляясь к двери.
Исмаил хотел было остановить его, но безуспешно. Абу Хамид весь дрожал от гнева. По дороге он зашел выпить еще чашечку кофе. Потом, оглядываясь по сторонам, стал спускаться к морю. Шел темными кварталами, проходными дворами, чтобы запутать следы, заглянул в мечеть, потом заскочил даже в храм и, пробежав рысцой через парк, вышел к порту. Только тут замедлил шаг. Он подумал: а что, если ему пойти сейчас по набережной? Уже достаточно стемнело, и он может бродить неузнанным. Это будет очень интересно.
Абу Хамид шел, глубоко вдыхая свежий морской воздух, наслаждаясь свободой после столь длительного заточения в доме Исмаила Кусы.
Как ему надоело сидеть там, в четырех стенах! Как он соскучился по людям, по кофейне, по ее ночным посетителям! Как ему опостылел этот дом Исмаила, где он вынужден был мерить шагами расстояние от одной стены до другой, воскрешая в памяти те незабываемые вечера, когда он со своими товарищами слушал берлинское радио, комментируя сообщения диктора Юниса, и перед его взором открывался тогда весь мир. А из окна дома Исмаила были видны только двор, где весь день из-за зерен, валявшихся на земле, дрались воробьи с голубями, да конюшня, из которой высовывала свою голову худющая лошадь, смотревшая на Абу Хамида такими голодными глазами, как будто хотела съесть его самого. Отсиживаясь там, в Шахэддине, он чувствовал себя как в крепостной темнице, хотя в комнате было достаточно светло. Если бы он умел читать, он мог бы просматривать газеты и журналы и узнавать новости в мире. Но это было ему не под силу. Единственное, что оставалось делать, — попросить Исмаила принести ему Коран. С важным видом он перелистывал его страницы, читая нараспев только те молитвы, которые знал уже давно наизусть.
Порог его убежища переступали только два человека — Таруси и Мустафа. Приход Таруси был понятен. Абу Хамид считал его своим человеком. Но почему Мустафа, сторож мечети, а не кто-нибудь из группы его единомышленников?
— Кто скрылся с глаз, того зачеркивают и в сердце, — ехидничал Исмаил, — забыли тебя твои приятели!
«Нет, ошибаешься, Исмаил! — подумал Абу Хамид. — Тот, кто скрылся с глаз, имел на то свои причины. Он же остался в сердцах своих товарищей». Завтра же они все встретятся и обо всем поговорят. Как тяжело все-таки одиночество! Как он томился все это время — об этом знает один только аллах.