Прошло полчаса. Утро вступило в свои права. Просветлели дали. Катер, подгоняемый ветром, спешил назад к берегу. Поход, казалось, близился к концу. И вдруг… Это было так неожиданно, как мираж в пустыне. Так же призрачно и неосязаемо, словно огромный поплавок, качалась на волнах фелюга, то появляясь на гребне волны, то исчезая под волной, будто в отчаянии ища спасения в этом круговороте стихии. У них не было ни бинокля, ни подзорной трубы. Чтобы увидеть что-то на судне, надо было непременно подойти поближе. Раджаб уверенно объявил:
— Это фелюга Рахмуни.
Моряки издали радостный возглас, возблагодарив аллаха. Все ждали, что скажет капитан.
«Да, скорей всего, это она», — подумал Таруси и, приняв решение, круто повернул штурвал.
— А ну, ребята, за дело! — сразу повеселев, скомандовал он.
Но матросы и без его команды уже забегали, засуетились. Кто раскручивал веревки, кто прикреплял к ним поплавки, готовил спасательные круги. Таруси, вцепившись обеими руками в штурвал, с трудом сдерживал волнение.
— Исмаил, прибавь оборотов!
Катер рванул сначала вперед, но, встретив сопротивление ветра, тут же, будто его кто дернул за узду, повернул в сторону. Таруси выпрямил руль.
— Вот тебе и выкусили! — в сердцах произнес он. — Ну-ка ребята, попробуем еще разок. Не в лоб возьмем, так сбоку.
— Поднажмем, подналяжем! — подхватили моряки.
Ахмад предложил запеть всем вместе песню: может быть, на фелюге услышат их. Но его никто не поддержал. Тогда Ахмад один закричал во всю мочь:
— Эй, ребята, держитесь! Мы пришли к вам на помощь! Держитесь, мы с вами!
Кто-то еще подал голос, но ответа с фелюги не последовало. Таруси вытащил из-за пояса пистолет. Он выстрелил раз, потом, подождав, второй, и опять с фелюги ни одного звука. Таруси, сунув пистолет за пояс, тихо произнес:
— Видно, на фелюге никого нет.
Он произнес эти слова тихо, но их услышали все. И они подействовали, как вода на огонь. Все сразу сникли, порыв угас так же быстро, как и вспыхнул.
Воскрешенные надежды уступили место новому разочарованию.
…И в это время прозвучал твердый голос Таруси:
— Фелюгу не оставим! Не дадим ей погибнуть!
Это удивило моряков. Они недоуменно переглянулись: «Ведь мы вышли спасать Рахмуни и его команду, а не судно. Зачем его спасать, если оно разбито и на нем никого нет?»
Но Таруси рассуждал по-другому: «Судно надо спасти во что бы то ни стало! О, если бы тогда кто-нибудь помог спасти мое судно! Я бы не прозябал теперь в кофейне. А вдруг Рахмуни жив?! Представляю, как он обрадуется, что фелюга, пусть даже разбитая, причаливает к берегу. Как мы радовались вчера, спуская на воду новое судно. Но еще больше будет радости и веселья, когда люди увидят фелюгу, которую все уже считали погибшей. Если бы мне удалось спасти хотя бы частицу моей «Мансуры», я бы сохранил ее как самую ценную реликвию на всю жизнь…»
Как ни любили и ни уважали моряки Таруси, они вовсе не обрадовались столь неожиданному решению, которое он хотел навязать им, не спрашивая даже их совета. У них есть дети, есть жены, да и собственная жизнь им дорога. Зачем же рисковать напрасно? Буксировать разбитую шхуну в такой шторм — это значит разделить судьбу уже почти затонувшего судна, которое, того и гляди, пойдет ко дну и увлечет за собой катер. Но никто свои мысли вслух не высказывал. Во-первых, в глубине души каждый еще надеялся, что на судне есть люди и они спасут их, не оставят своих братьев моряков на съедение рыбам. Во-вторых, они слишком хорошо знали Таруси: если он на что-то решился, переубеждать его или спорить с ним бесполезно, он от своего не откажется. Таруси, словно разгадав мысли моряков, начал вдруг медленно раздеваться: сначала снял пояс и вынул пистолет, попросил Ахмада спрятать его в какой-нибудь уголок, где посуше, потом снял и шаровары, оставшись в одних трусах. Шаровары он тоже отдал Ахмаду. Затем круто повернул штурвал, направив катер на фелюгу с таким расчетом, чтобы подойти к ней с кормы и чтобы ветер не отнес его в сторону.