Поутру дикие опять явились на прежнем месте и снова стали просить об освобождении их пленных. Тогда я объявил вождю, что из нашего общества пять человек (штурман, Тараканов, Овчинников и два алеута), считая их людьми честными и добродетельными, решились им покориться, в надежде, что они нам никакого зла не сделают, а на первом корабле позволят отправиться в свое отечество, Вождь уверял нас, что мы в предприятии своем не раскаемся, и уговаривал остальных последовать нашему примеру. Но они упорно стояли на своем, и выпустив из-под караула диких, простились с нами со слезами и по-братски. Мы отдались диким, и пошли с ними в путь, а товарищи наши остались на прежнем месте.
На другой день достигли мы Кунищатского (имя одного племени, недалеко от мыса Жуан-де-Фука) селения, где хозяин мой, коему я достался, вышеупомянутый вождь по имени Ютрамаки, в эту зиму имел свое пребывание. Булыгин достался тому же хозяину, но по собственному желанию перешел к другому, которому принадлежала его супруга. Овчинников и алеуты также попались в разные руки. Что принадлежит до прочих наших товарищей, то они того же числа, как с нами расстались, вздумали переехать на остров Дистракшн, но на сем переезде нашли на камень, разбили свою лодку, подмочили весь порох, и сами едва спаслись. Лишась единственной своей обороны — пороха, хотели они нас догнать и отдаться кунищатскому поколению, но не зная дороги, встретили при переправе через одну реку другой народ. Дикие эти на них напали и всех взяли в плен, а потом некоторых продали кунищатам, а других оставили у себя.
Хозяин мой, пробыв около месяца у кунищат, вздумал переехать в свое собственное жилище, находящееся на самом мысе Жуан-де-Фука. Но прежде своего отправления выкупил Булыгина, дав ему обещание выкупить вскоре и супругу его, которая уже теперь получила от своего мужа прощение и жила с ним вместе. Переехав на новоселье, мы жили с Булыгиным у своего хозяина очень покойно. Он обходился с нами ласково и содержал нас хорошо, доколе не случилась ссора между ним и прежним хозяином Булыгина. Последний прислал назад данный за Николая Исаковича выкуп, состоявший в одной девке и двух саженях сукна, и требовал возвращения своего пленника. Но Ютрамаки на это не соглашался. Наконец Булыгин объявил ему, что по любви к жене своей непременно желает быть вместе с нею, и просил продать его прежнему хозяину. Желание его было исполнено, но после того дикие беспрестанно нас из рук в руки то продавали, то меняли, или по родству и дружбе уступали друг другу и дарили. Николай Исакович со своею Анною Петровной имели самую горькую участь: иногда их соединяли, а иногда опять разделяли, и они находились в беспрестанном страхе увидеть себя разлученными навеки. Наконец смерть прекратила бедствия злополучной четы: госпожа Булыгина скончалась в августе 1809 года, живя врозь со своим супругом, а он, узнавши о ее смерти, стал более сокрушаться, сохнуть и в самой жестокой чахотке испустил дух 14-го февраля 1810 года. Госпожа Булыгина при смерти своей находилась в руках столь гнусного варвара, что он не позволил даже похоронить тело ее, а велел бросить в лес…
Между тем самое большое время моего плена я находился у доброго моего хозяина Ютрамаки, который обходился со мною как с другом, а не так, как с пленником. Я старался всеми способами заслуживать его благорасположение. Люди эти совершенные дети: всякая безделица им нравится и утешает их. Пользуясь их наивностью, я умел заставить их себя любить и даже уважать. Например, я сделал из бумаги змея и, приготовив из змеиных жил нитки, стал пускать его. Поднявшийся до чрезвычайной высоты змей изумил диких: приписывая изобретение это моему гению, они утверждали, что русские могут достать солнце! Но ничем я так не услужил моему хозяину, как пожарною трещоткою. К счастию мне удалось растолковать ему, что разнотонные звуки трещотки могут означать разные движения в войне, и что она весьма полезна при нападении на неприятеля и при отступлении от него. Инструмент сей довершил мою славу: все удивились моему уму и думали, что подобных мне гениев мало уже осталось в России.