Очаковский комендант Юсуф-паша приказал канонирам готовить орудия к бою. Но турецким пушкам так и не пришлось сделать ни одного выстрела. Русские легли в дрейф далеко за пределами крепостного огня.
— Они выжидают ночи, чтобы добить тебя в темноте, — сказал Юсуф капудану Гассану. — Уводи оставшиеся корабли к Аджибею (теперешняя Одесса) и жди там подкрепления!
В полночь потрепанная эскадра Гассана выскользнула из Очаковского лимана и начала огибать Кинбурнскую косу.
Но едва первые суда появились вблизи низкого берега, как весь берег взорвался огнем. Это заговорили замаскированные орудия генерал-аншефа. Раскаленные в печах ядра багровыми дугами нависали над водой и с шипеньем врезались в борта и надстройки кораблей. Почти сразу же вспыхнули канонерка и две шебеки, ярко озарив место боя. Паруса горели, как огромные свечи. На первом ложементе Суворов сам тщательно навел пушку на одну из шебек и сам поднес запальник к затравке.
Через час после начала боя семь турецких кораблей догорали, истерзанные ядрами двух батарей. Течение медленно уносило плавучие костры в открытое море. Три шебеки наскочили на мель севернее косы и оттуда огрызались слабым огнем. Несколько скампавеев бросились в их сторону, и вскоре там закипела рукопашная.
С рассветом все было кончено.
Турки потеряли убитыми около шести тысяч человек. Тысяча семьсот шестьдесят три человека было взято в плен…
Главнокомандующий князь Потемкин принял Суворова, Поля Джонса и Нассау-Зигена в своей ставке под Очаковом. Приближалось время обеда. Светлейший усадил генерал-аншефа и адмиралов за богато сервированный стол и приказал подавать еду. Широким жестом повел в сторону крепости:
— Не пройдет и десяти дней, как мы возьмем эту фортецию! Осталось совсем немного — штурм!
Суворов выпил бокал вина и нахмурился.
— Что ты скажешь, мой Александр Васильич? — обратился к нему Потемкин.
— Я на камушке сижу, на Очаков я гляжу! — неожиданно тонким, срывающимся голосом сказал Суворов.
— Полно, полно! — поморщился Потемкин. — Теперь Очакову жить недолго осталось…
— Десять раз по десятку дней! — сказал генерал-аншеф.
Он явно намекал на нерешительность главнокомандующего осенью прошлого года, когда одним броском можно было обложить крепость, еще не усиленную девятитысячным гарнизоном.
Потемкин понял намек, но сдержался. Поднял хрустальный кубок с — вином:
— За моих славных орлов! Награды вам не заставят себя ждать!
…У себя в палатке Александр Васильевич сказал Полю Джонсу:
— Бойся этого человека, Павел. У него только один талант: он хорошо натирает паркеты в покоях императрицы.
Через несколько дней светлейший вручил контр-адмиралу Полю Джонсу алую муаровую ленту и крест ордена святой Анны.
Травы пожелтели на берегах лиманов. Утром над водой поднимался легкий туман. Солдаты впрок запасали огурцы и молодую картошку. У стен Кинбурна под защитой крепостных пушек на желтых песчаных отмелях матросы конопатили ялики. Морских баталий более не предвиделось. За потерю кораблей в сражениях под Кинбурном и у Бугского лимана султан приказал обезглавить семнадцать капитанов. Гассан-паша избежал этой участи чудом.
Поль Джонс чувствовал себя не у дел. Бой, непрерывный риск были его стихией. Он жаловался Александру Васильевичу на скуку.
— Подожди, голубчик! — утешал американца генерал-аншеф. — Дел еще много будет. Очаков они так просто не сдадут. Придут в себя и опять попрут морем.
Джон Поль Джонс ждал.
В октябре пошли проливные дожди.
Мутным утром из Петербурга прискакал фельдкурьер. Среди депеш, привезенных главнокомандующему, было предписание адмиралтейства об отзыве контр-адмирала в столицу. Громом с ясного неба прозвучало оно для американца.
Поль показал предписание Суворову.
Генерал-аншеф думал, теребя хохолок на голове. Потом стукнул ладонью по столу:
— Отгадка простая, помилуй бог! Не любят тебя англичане. Кознями их ты сюда из Петербурга отправлен был, кознями их ты туда и возвращаешься. Не удивлюсь, если тебе вежливо предложат выехать из России. — Александр Васильевич резко встал, подошел к американцу и обнял его за плечи. — Люб ты мне, брат мой! Будь моя воля, вместе закончили бы кампанию. А теперь… Ну, что ж…
Он на мгновенье прижал к груди контр-адмирала, затем оттолкнул его от себя, словно стыдясь проявления чувства, прошел в угол палатки, где стояла походная укладка с одеждой, откинул кованую крышку и вынул из вороха белья и выцветших потертых мундиров добрый серый плащ, изнутри подбитый лисьими хвостиками.