— Приедешь в Петербург — а там уже холода, до снегу недалеко, — сказал он, накидывая плащ на плечи Поля. — Да и в дороге способен, никаких одеял не надобно… А ростом мы с тобой одинаково вышли.
Поль притянул к себе генерал-аншефа и поцеловал троекратно в щеки…
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
Так и вышло — по словам Александра Васильевича.
За пышными фразами, которые говорила Екатерина, чувствовалось: «Будет спокойнее, если вы уедете из России..»
Он понял, что нужен предлог.
— Ваше величество, во Франции у меня остались кое-какие неулаженные дела. Если ваша благосклонность позволит мне удалиться на некоторое время в Париж.
— О да, адмирал, конечно! Сколько вам понадобится времени на приведение дел в порядок?
«Весь остаток жизни», — хотел сказать Поль, но, помолчав и как бы подсчитав в уме, ответил:
— Два года.
Екатерина кивнула…
— Адмиральское жалованье- на этот срок будет вам сохранено.
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
Франция горела в революционном огне.
В парке Монсо и Люксембургском саду обучали воинским приемам новобранцев. На каждом перекрестке работали оружейные мастерские. Все торопились куда-то. На шляпах мужчин красовались трехцветные кокарды. Женщины щеголяли в красных фригийских колпаках. Улицы изменили названия. Улица Ришелье теперь называлась улицей Закона. Сент-Антуанское предместье переименовали в предместье Славы. Бастилию народ разобрал по кирпичу, и теперь на ее месте стояла статуя Природы. Стены домов пестрели разноцветными афишами и объявлениями. Проходили отряды вооруженных добровольцев. Люди встречали их криками: «Да здравствует Революция!». В здании манежа заседал Конвент. Новые, незнакомые имена мелькали на страницах газет. Пахло войной и порохом. Все это было похоже на 1777 год в Штатах.
Поль явился на заседание Конвента и предложил свои услуги народным представителям.
«Ждите», — ответили ему.
И он опять ждал.
Чтобы не терять даром время, он принялся за мемуары. Но рука, привыкшая к пистолету и сабле, плохо справлялась со словами. Получалось что-то вроде заметок на отдельных листах.
Часто он вспоминал последний бой под Кинбурном и руки генерал-аншефа, лежащие на его плечах.
Он записал на одном листе:
«Это был один из немногих людей, встреченных мною, который всегда казался мне сегодня интереснее, чем вчера, и в котором завтра я рассчитывал — и не напрасно — открыть для себя новые, еще более восхитительные качества. Он неописуемо храбр, безгранично великодушен, обладает сверхчеловеческим умением проникать в суть вещей под маской напускной грубоватости и чудачеств, — я полагаю, что в его лице Россия обладает сейчас величайшим воином, какого ей дано когда-нибудь иметь. Он не только первый генерал России, но, пожалуй, наделен всем необходимым, чтобы считаться и первым в Европе…»
Тускло, безрадостно проходили дни.
Париж, который некогда так блестяще принял первого капитана Американских Штатов, теперь не обращал на него никакого внимания. Он не был нужен этим бурлящим улицам. Прохожие равнодушно скользили взглядами по его худощавой фигуре, когда он прогуливался по тротуарам Монторгейль. Здесь, в неприметном доме, он снимал скромную комнату на мансарде…
Он чувствовал, как тяжелеют ноги. По утрам они распухали иногда так, что он с трудом натягивал сапоги. Быстро приходила усталость. Появилась одышка.
«Что это? Неужели конец? — спрашивал он себя. И сам себе отвечал — Нет, нет! Все утрясется, устроится. Я еще ступлю на шаткую палубу корабля, и глаза еще увидят серые волны Атлантики, и голос еще отдаст команду: «На абордаж!»
Истекли два года, оговоренные русской императрицей. Из России перестали присылать адмиральское жалованье. Бесцветными глазами заглянула в комнату на мансарде нищета. Но каждое утро консьержка дома на Монторгейль видела, как из дверей выходил, тяжело опираясь на палку, скромно одетый человек и, тяжело ступая больными ногами на плиты тротуара, шел на прогулку. Единственное, что осталось у Поля Джонса от былых времен, — это привычка к чистоте, и бронзовый, индейский, цвет лица.
Конвент так и не ответил на его просьбу о назначении на какой-нибудь корабль…
11 июля 1792 года он не вышел из дома. Дверь в комнату была заперта. Консьержка позвала полицию. Сломали замок.
На бедной постели в полной форме русского адмирала, скрестив на груди руки, лежал человек с чудовищно распухшими ногами. В изголовье кровати висела шпага с золотым эфесом, под подушкой нашли ордена — французский «За военные заслуги» и русский крест Анны с муаровой лентой. В углу комнаты стоял обтянутый парусиной матросский сундучок, в котором хранилось несколько пар штопаного белья. Больше никаких вещей у Поля Джонса не было…