Девочки– кроме тех, кто записывал лекцию, как и на теории магического оперирования, думали о мальчиках. А чем занимаются пацаны, Терентьев послушать не успел. Что-то больно щелкнуло его по шее, выбивая из сосредоточенности. Он обернулся. Чернявый со счастливым лицом что-то прятал в карман.
Иван поднялся, чуть поклонился преподавательнице:
— Софья Андреевна, прошу прощения, но я вынужден безотлагательно совершить одно действие.
И, не обращая внимания на реакцию дамы, двинулся наверх. Туда, где сидел Костров.
Пакостник, почуяв неладное, заёрзал, выбираясь из-за стола, но егерь оказался быстрее. Ухватил беглеца за шиворот, перегнул через колено и, одной рукой удерживая трепыхающегося паскудника, другой расстегнул форменный ремень.
— Нельзя делать людям подлянки, — назидательно произнёс он и взмахнул сложенным вдвое кожаным ремнём.
— А-а-а! — возопил Костров и попытался вырваться. Безуспешно. Рука Терентьева держала его надёжно.
— Нельзя пакостничать, — установил новое правило Иван.
— А-а-а! — пронесся вопль, когда новенький, не обмявшийся толком ремень перечеркнул тощую задницу.
А егерь продолжал выдавать установки:
— Уважай своих товарищей!
— Веди себя достойно!
— Не позорь свой род…
На вопли Кострова в аудиторию сбежались преподаватели. Первым, как и полагалось, прибежал Коняев. Увидал экзекуцию и бросился наверх:
— Господин Терентьев! Прекратите это безобразие!
Господин Терентьев тем временем сосредоточенно считал вслух:
— Девятнадцать… Двадцать!
И отпустил свою жертву.
Костров стоял, вытирая слёзы, не желая верить, что всё это случилось с ним. Что его банально высекли перед всем курсом, перед преподавателями, а он был совершенно бессилен сделать хоть что-то. Но самое гадкое, что никто из курса не попытался сказать хоть слово в его защиту. Его бросили! Его предали! Только куратор вырвал его из лап мучителя.
Совершенно уничтоженный, он рухнул на подвернувшийся рядом стул и тут же вскочил с него с яростным шипением. Безопасное место виделось лишь позади куратора. Вася бочком-бочком задвинулся за Конягина, отгораживаясь его телом от злобного верзилы.
— Глеб Никифорович, — попросил Иван, — можно сделать так, чтобы сегодня целители не снимали у господина Кострова болевые ощущения? Хочется, чтобы моё лечение как можно глубже проникло в мозг этого ребёночка. Для того, чтобы не пришлось повторять.
Ответить куратор не успел. В аудиторию ворвался запыхавшийся посыльный:
— Терентьев! Срочно в кабинет к управляющему!
Иван забрал со стола ручку и тетрадь и, выходя, бросил взгляд на историчку. Та улыбалась. И, перехватив терентьевский взгляд, чуть заметно прикрыла глаза.
Управляющий был в гневе. По крайней мере, он талантливо изображал негодование.
— Что вы себе позволяете, господин Терентьев! — кричал он, расхаживая по кабинету. — Вы понимаете, что вы натворили? Если каждый студент возьмёт моду пороть своих одноклассников, гимназия превратится в натуральный бедлам. Не хуже, чем на британских островах. Ещё одна такая выходка, и я не посмотрю на ваших заступников и ходатаев. Отчислю напрочь! Езжайте в своё Селезнёво.
И в таком духе он орал минут десять. Пару раз смачивал горло глотком воды и продолжал. Наконец, выплеснув эмоции, по большей части, досаду, сделал вид, что немного успокоился и вернулся в кресло.
— Что происходит? Что вы творите, господин Терентьев? — спросил он, вынимая из ящика стола какую-то пилюлю. Забросил её в рот и принялся ждать ответа.
— Я защищаю свою честь, господин Мухин, — ответил Иван, — а заодно и честь Академии. Шестнадцать лет — это возраст, при котором предполагается с одной стороны некая духовная и умственная зрелость, а с другой — полная ответственность за свои слова и действия. И если шестнадцатилетний юноша ведёт себя как пятилетний ребёнок, это проблемы его самого и его родителей. Я не собираюсь терпеть выходки студента Кострова, наносящие мне оскорбление, неважно — словом или действием. Кроме того, у меня возникают вопросы к приёмной комиссии: каким образом явно неадекватный молодой человек был сочтён пригодным для обучения.
— И поэтому вы решили воспитывать Кострова самостоятельно?
— Что делать, я был вынужден. Если я начну требовать от студента Кострова сатисфакции обычным путём, то, боюсь, зашибу его. Уж больно тщедушен паренёк. Слова на него не действуют, я пробовал. И поскольку администрация и преподаватели за первый месяц учёбы не сумели донести до Кострова правила поведения в учебном заведении, я взял эту заботу на себя.