Из приёмной донёсся грохот, испуганный вскрик секретарши.
— Что ж, — успел сказать управляющий, — тогда возьмите на себя и разговор с отцом студента Кострова.
Тут дверь кабинета распахнулась, едва не слетев с петель, и в помещение ворвался человек, комплекцией, пожалуй, превосходящий Ивана.
— Что у вас тут за бардак! — заорал ворвавшийся человек. — Почему вы допускаете избиение студентов? Почему какой-то там Терентьев осмелился поднять руку на моего сына? Немедленно вызовите сюда этого недоноска, я его…
— Вы, собственно, кто? — спросил ворвавшегося человека Терентьев. — Выглядите как бандит с большой дороги. Может, пора вызвать пару крепких приставов из разбойного приказа?
Человек замолчал, повернулся к егерю. Смерил его взглядом.
— Кто таков? — требовательно спросил у Мухина.
— А это, собственно, Терентьев, которого вы хотели видеть, — ответил управляющий.
— Та-ак…
Вошедший повернулся к Ивану, вновь оглядел его, на этот раз повнимательней.
— Фёдор Игнатьевич, — поинтересовался Терентьев, — подскажите пожалуйста: кто этот человек?
— Это господин Костров, — ответил Мухин.
Управляющий Академией с удовольствием вышвырнул бы обоих, но, увы, никак не мог этого сделать. И по причинам чисто физическим, и по соображениям иного плана. За Терентьевым стоял род Бахметьевых с их эликсирами да снадобьями, а за Костровым… За ним никто не стоял. Он стоял сам по себе и стоял крепко. У рода Костровых имелись огромные средства. Богаче был разве что князь Волков. Ну и по силе рода Костровы были почти что на первом месте, уступая лишь тому же роду Волковых. Родовичей много, гвардия родовая сотнями исчисляется.
— Костров, значит, — неопределённо произнёс Иван и в свою очередь принялся разглядывать стоявшего напротив человека.
Одежда богатая, наверняка по последней моде. Лицо с правильными чертами, чистое, выскобленное до синевы. Чёрные вьющиеся волосы до плеч, черные глаза, сейчас мечущие молнии. На руках перстни, в левом ухе серьга с крупным, карат десять, рубином. Если успокоится, так вполне нормальный мужик. Похоже, с ним и разговаривать можно будет. Но почему же сын у него такой обормот?
Костров-старший закончил разглядывать Терентьева и объявил о своём решении:
— Двести тысяч. Завтра поутру. Принесёшь лично. На коленях у ворот встанешь. Тогда прощу. Иначе — в порошок сотру.
Только что бесился, слюной брызгал, едва кабинет управляющего не разнёс. А теперь говорил холодно, размеренно. Словно лопатой землю на гроб швырял.
— Фёдор Игнатьевич, — вновь обратился Иван к управляющему. Говорить с самим Костровым желания не было. — Этот человек дворянин? Помещик? Граф? Может, князь какой?
— Купец, — ответил Мухин, больше всего на свете желая, чтобы эти два монстра убрались из его кабинета. Разбойный приказ вызывать бесполезно, Кострову приставы ничего не сделают. Откупится.
— То есть, сейчас купец угрожает дворянину? — продолжал выспрашивать егерь.
— По сути, так.
— Тогда я имею полное право…
Мухин ничего не сумел разглядеть. Студент вдруг смазался движением. А когда резкость вновь навелась, он стоял на прежнем месте. А вот Костров покачнулся и плашмя, как стоял, с грохотом рухнул на пол.
— Чем больше шкаф, тем громче падает, — резюмировал Терентьев. — Вы извините, я пойду. Учёба прежде всего. А если этот господин захочет что-то мне предъявить, пусть обращается в княжий суд. Вы ведь выступите свидетелем?
Костров-старший, очнувшись, обнаружил себя на полу кабинета управляющего Академией. Сам управляющий стоял рядом со стаканом воды и явно собирался прыснуть этой водой Кострову в лицо.
Семён Харлампиевич сел, осторожно потрогал пострадавшие места. Под правым глазом стремительно наливался здоровенный бланш. Лицо уже опухло настолько, что видел только левый глаз. Подбородок саднил, но зубы, вроде, остались на месте.
— Вызовите сюда целителя! — потребовал Костров.
— Это невозможно, — развёл руками управляющий.
— Почему ещё? — нахмурился купец.
— Дело в том, что целителем у нас нанят знакомый вам Павел Павлович Хрусталёв. А у него к вам отношение не самое доброе. Как бы хуже не вышло.
Костров поднялся и, не прощаясь, вышел из кабинета.
«Экая скотина»! — подумал Мухин.
Подумал, но вслух ничего не сказал. И в свидетели на княжий суд он, разумеется, не пойдёт. Разве что княжьим словом призовут. Тогда — да, придёт и всё, как было, расскажет. А попробуй тут не рассказать! У князя артефакт имеется, который врать не даёт. Хочешь — не хочешь, а правду скажешь. И Костров это прекрасно понимает. Понимает, что для его душевного спокойствия нужно, чтобы свидетель на суд не явился, а если явится — к артефакту правды не добрался. Ну и самого Терентьева это в той же мере касается. Так что теперь студенту надо соблюдать предельную осторожность. В город лучше совсем не выходить. Стрельнут из арбалета — и поминай, как звали.