Иван взял лучинку из отдельного стаканчика и, как обычно делал, обмакнул в лакомство и сунул в рот. Чуть прижмурился, показывая, что вполне оценил угощение, и запил чаем. Только тогда он заметил удивлённые глаза Катарины и сообразил: спалился. Откуда, скажите, простой студент из отдалённого уезда может знать, как правильно употреблять редчайший и ценнейший продукт?
— Вы уже пробовали такой мёд? — не удержалась от вопроса девушка.
— Да, приходилось, — вынужденно признался Терентьев.
— Ну вот, — расстроилась Катарина, — а я надеялась поразить вас диковиной, которой и в столице-то не сыщешь.
— И тем не менее, я получил огромное удовольствие, — постарался утешить её Иван. — Этот мёд и впрямь крайне сложно раздобыть. Мне говорили, что иные богатейшие люди княжества за крохотную баночку готовы решительно на всё. А теперь я с вашего позволения попробую пирожные.
— Конечно! — воскликнула хозяйка. — Угощайтесь, господин Терентьев!
И, сложив руки на коленях, замерла. Так и сидела изваянием, то опуская глаза, то сосредоточенно глядя, как Иван поглощает пирожное. А он не торопился, стараясь соблюдать приличия и отламывать крошечной ложечкой малюсенькие кусочки. А иначе одного пирожного хватило бы на два-три укуса.
Наконец, Иван покончил с десертом, отставил чашку в сторону.
— Ещё чаю? — тут же осведомилась Катарина.
— Нет, спасибо, — качнул головой Терентьев, — достаточно.
И взглянул на сидящую рядом девушку.
Иван не слишком разбирался в этикетах, но по его мнению, сейчас должна была начаться лёгкая непринуждённая беседа с целью развлечь гостя. Но Катарина явно нервничала и то делала движение навстречу, набирая при этом в грудь воздуха, то, напротив, отстранялась и вновь принималась изучать отсветы ламп на столешнице. Наступила тягостная пауза. Она затянулась сверх меры, становясь уже неприличной, и егерю пришлось взять разговор на себя:
— Как вы себя чувствуете, госпожа Зеехофер?
— Уже неплохо, господин Терентьев, — ответила девушка. — Первые дни я была слаба настолько, что едва могла подняться на ноги. Но сейчас, как видите, всё стало намного лучше.
— Я рад, — кивнул Иван. — Всегда приятно видеть, что твои труды в конечном итоге принесли ожидаемые плоды.
— Да, я очень благодарна вам, господин Терентьев.
Катарина произнесла обязательную фразу и вновь опустила глаза. Егерь внимательно наблюдал за ней, не зная, стоит ли пытаться продолжать разговор. Но тут девушка, очевидно, решилась. В очередной раз глубоко вдохнув, она подалась телом к Терентьеву:
— Иван Силантьевич, прошу, выслушайте меня. Я не в силах дольше удерживать в себе пережитое, и одновременно не могу ни с кем поделиться. Но вы… мне кажется, вы сможете понять. Вы мне спасли не только жизнь, но и нечто намного более важное. И кому как не вам я могу доверить свою историю!
Иван кивнул, показывая, что готов слушать. Катарина соединила пальцы в замок, нервным жестом прижала их к груди, устремила взгляд куда-то в сторону и начала рассказывать. Сперва медленно и монотонно, словно перебарывая себя, а после всё быстрее и эмоциональней.
— Я провела в своём склепе более года. Для тела и вправду не прошло и секунды. Но я сама, моя душа… это совсем не сладкий сон в своей постели. Это тягостное ощущение пустоты. Это страстное желание очнуться, вырваться из трясины вневременья и при этом неспособность даже пошевелиться. У меня не было возможности размышлять, лишь эмоции остались мне подвластны. И я держалась изо всех сил, чтобы не впасть в панику. Отец обещал найти способ спасения, и я ему верила. Старалась верить. Но всё время ощущала присутствие совсем рядом страшной угрозы.
Катарина прервалась. Испытующе взглянула на Терентьева, убедилась, что он внимательно её слушает, и лишь после этого продолжила:
— Я знала, понимала, что со мной произошло, что каким-то способом в моё тело подсадили страшного монстра. Конечно, отец принял необходимые по его мнению меры. Хроностатические артефакты лишили хищника возможности действовать, но я чувствовала, что он рядом, что он голоден и ждет лишь момента, когда время вновь начнёт движение, чтобы напасть. Но ещё страшнее оказалось понимание того, что я ничего не могла противопоставить Твари. Что я — просто жертва.