На площади была натуральная толкотня. Из одних дверей выходили люди, и тут же скрывались за другими. Из почты — в банк, из банка — в приказную избу, из приказной избы обратно в банк. Только разбойный приказ не был охвачен этой всеобщей суетой. Может от того, что никто из суетящихся вокруг людей не считал себя разбойником. А, может, из-за стоящего у дверей хмурого здоровяка в форме разбойного приказчика.
Иван, поглядывая на колготящуюся вокруг публику, не спеша продвигался к рынку. Как состоятельный в ближайшем будущем человек, зашел в булочную, взял такую же, как накануне, булку и, поедая на ходу горячую сдобу, добрался, наконец, до торжища. Подошел к тётке, дремлющей над горкой картофелин, поздоровался:
— Добрый день.
Та встрепенулась, начала было расхваливать товар, но прервалась на полуслове, разглядев, наконец, стоящего перед ней парня.
— Чего тебе надо? — бросилась она в атаку. — Ходят тут всякие!
Терентьев сообразил: ну да, выглядит он не слишком презентабельно. Конечно, умывается каждый день, а нынче и окунулся, чтобы лишние ароматы смыть. Но во-первых, небрит, во-вторых, камуфло поистрепалось, да пропахло костром, потом и ещё бог знает чем. Он представил себя со стороны: двухметрового роста небритый амбал с самодельным берестяным коробом за спиной. Как есть, бомж.
— Ты, красавица, не кричи, — примирительно сказал он. — Мне от тебя ничего такого не нужно. Ты только подскажи, какие тут, на рынке, правила. Кто владеет, кому и сколько за место платить. И можно ли вперёд товар продать, а после уже плату внести.
Тётка подозрительно поглядела на стоящего перед ней парня и с ехидцей в голосе поинтересовалась:
— Чем это ты торговать собрался? Шильями да копыльями[3]?
— Зачем так говоришь? — с показной обидой отозвался Иван. — ты меня в первый раз видишь, а уже за жулика держишь.
— Много вас тут таких бродит, — буркнула тётка, не желая признавать свою неправоту.
И, помедлив, кивнула на будку в глубине рынка.
— Туда два рубля занеси, выбирай себе любой прилавок и торгуй хоть целый день.
— Спасибо, красавица, — от души поблагодарил Терентьев.
Он повернулся было идти в указанную сторону, но тётка спросила с осторожным любопытством:
— А чем ты, парень, торговать-то собираешься?
Иван пожал плечами:
— Мёдом.
При слове «мёд» глаза у тётки загорелись. Но, тем не менее, гримаску она состроила недоверчивую.
— Да какой там у тебя может быть мёд! Вон, у Петровича — мёд, его с руками отрывают.
— У твоего Петровича мёд — полный отстой, тьфу, а не мёд.
Егерь презрительно сплюнул на усыпанную шелухой от семечек землю.
— Мало того, что прошлогодний, так ещё и разбавленный.
— Да много ли ты понимаешь! — оскорбилась тётка за старичка-боровичка.
— Да уж побольше Петровича понимаю, — не сдавался Терентьев. — А ты, видать, нормального мёда-то за свою жизнь и не пробовала.
— Давай-давай, показывай свою бурду! — пошла на принцип торговка.
Иван скинул с плеч короб, вынул пробничек и лучинки. Набрал каплю мёда на кончик тонкой палочки, протянул спорщице:
— На-ка, вот, попробуй, каков на вкус настоящий мёд.
Тётка взяла лучинку, сморщилась, будто бы на конце был не мёд, а, как минимум, хрен, и сунула в рот. На глазах у собравшейся толпы лицо её волшебным образом преображалось, переходя от брезгливости к удивлению, а после и к восторгу. Она замерла, переживая, наверное, самые яркие вкусовые ощущения за всю свою не такую уж маленькую жизнь. Собравшиеся вокруг люди, застыв сусликами, безотрывно следили за этим волшебным преображением.
Наконец, торговка отмерла.
— Уф-ф, — выдохнула она, не вынимая лучинки изо рта. — Это просто божественно. Ты прав, парень, у Петровича дерьмо, а не мёд. Сколько за него просишь?
— Пятьдесят рублей за порцию.
Народ вокруг отмер, зашумел:
— Этакие деньжищи! Да что он о себе возомнил!
А тётка, покопавшись в декольте, вынула пачку мятых рублей и трёшек и без слов отсчитала названную сумму. Получила взамен берестяной туесок и предупреждение:
— Не жадничай, по многу за раз не ешь. Две-три таких капли к чаю — и хватит.
Счастливая обладательница мёда, всё ещё не отошедшая от дегустации, кивнула. Сунула было покупку в карман грязного рабочего фартука, но тут же передумала. Запихала туесок за отворот кофточки, а остатки денег — в карман. Успокоилась и, поудобней усевшись на мешке картошки, завела глубоким зычным голосом: — А вот кому картоха! Крупная, вкусная…
Иван её не слушал. Собрал барахлишко и направился в указанную будку. Там отдал оговоренную плату, получил взамен картонный талончик-разрешение и принялся неспешно устраиваться на том же месте, где накануне торговал боровичок-Петрович. Народ, привлечённый недавней сценой, столпился вокруг, не спеша, однако, расставаться с кровными денежками.