— А ну, братан, дай запробовать, чего там у тебя за мёд, — выкатился из толпы кудлатый мужик с пегой клочковатой бородёнкой.
Терентьев глянул на него оценивающе: штаны драные, сапоги нечищеные, поверх расхристанной рубахи засаленый стёганый жилет. Лицо тёмное, не понять: то ли загар, то ли грязь. А вот руки точно если даже мылись, то не меньше месяца назад.
— Ступай мимо, человек прохожий. У тебя ж душа не мёду просит, а винишка, какого подешевле, да чтобы с ног при этом валило. Так и вали себе в кабак, а то я сам заместо чарки поработаю.
Мужик принялся распалять себя, придвигаясь вплотную, рвать на себе и без того рваную рубаху:
— Ты что, святой, что ли, чаркой меня попрекать? Мёду каплю пожалел, а туда же, морали читать.
И, оборотясь к толпе, закричал, противным, срывающимся козлетоном:
— Что ж это делается-то, люди добрые!..
Больше он сказать ничего не успел: Иванов кулак легонько опустился пьянице на темечко, после чего тот затих и мирно улёгся под прилавок.
— Кто не брезгует, утащите болезного в сторонку, — попросил егерь. — Пускай в холодке полежит, авось отойдёт. А кто действительно мёдом интересуется, так милости прошу отпробовать.
И выставил на прилавок «пробовательный» туесок и горсть лучинок.
Первым решился солидный и обильный телом мужик. Сунул в рот лучинку, расцвел и тут же без разговоров отвалил сотню за две порции. И словно прорвало: народ подходил, пробовал и, по большей части, сразу же, не отходя от прилавка, покупал. Как правило, брали одну баночку: всё же цену Терентьев назначил немалую. Иван принимал деньги, выдавал товар, угощал интересующихся капельками мёда на лучинках и всех предупреждал: мол, не усердствуйте.
Так в короткий срок ушло три четверти товара. И тут процесс прервался. Какой-то тучный мужчина в изрядных годах, судя по всему, отъявленный чревоугодник, не удержался и советам не внял. Прямо здесь же, у прилавка, откупорил туесок, вытащил пальцами кусок сотов, запихал их в рот и, закатывая глаза и облизывая сладкие пальцы, принялся жевать. Не прошло и минуты, как в мешковатых его штанах спереди надулся изрядный бугор. Народ, видя это, принялся смеяться. Дамы хихикали в кулачок, отворачивались стыдливо, но искоса поглядывали на оплошавшего толстяка. Мужики, те ржали в голос, отпускали солёные шуточки, а самые невоспитанные не брезговали и пальцем показать.
Толстяк же, наплевав на реакцию толпы, радостно забормотал:
— Как же это! Я ж вот уже восемь лет, как…
И кинулся обратно к прилавку. Возопил:
— Пасечник, да ты же чудо сотворил! Да я же… Сколько у тебя осталось? Я всё возьму, сколько есть. Вот, держи! Он рванул из-за пазухи дорогое портмоне, выхватил пачку разноцветных бумажек, хлопнул их на серые доски.
Под его ладонью красовались бледно-зелёные пятисотрублёвые купюры.
— За каждую банку по Петеньке отдам. Я докторам да целителям больше отдавал, да всё без толку. А тут!
Иван под взглядами офигевшего народа открыл свой короб и одну за другой принялся выставлять на прилавок берестяные баночки. Толстяк на каждую отделял из пачки пятисотрублёвый билет.
— Одна! — считала вслух толпа. — Две! Три! Четыре! Пять! Ты смотри, две тыщи с половиной за чуток мёда!
Счастливый гражданин впихнул деньги в руки Терентьева. Остальные как попало сунул в портмоне, убрал бумажник в карман. Туесочки с мёдом сложил за пазуху и, одной рукой придерживая покупку, а другой прикрывая промежность, смешно побежал, широко расставляя ноги, подпрыгивая и переваливаясь. Толпе, однако, было не до смеха. Какие тут шуточки — такие деньжищи человек за мёд выложил! И не зазря, результат-то все видели. А Иван вскинул опустевший короб на плечо и, провожаемый взглядами людей, не спеша направился к выходу с рынка.
— И откуда взялся этот пасечник?
Солидный мужчина в дорогом костюме, подавшись вперёд и опершись обеими руками на стол, обвел грозным взглядом стоящих перед ним людей.
— Никто не знает, Иннокентий Борисович, — ответил за всех невысокий крепыш в бесформенных штанах и куртке с капюшоном. — Нашли дедка, что его вчера в Селезнёво привозил, так и тот не знает. Встретил на дороге, пасечник пешком в Селезнёво шел. Дед подвёз его туда, да обратно. Единственно, что дельного сказал — имя. Иван Терентьев.