Места были всё незнакомые, но чуть заметная тропка шла больше по прямой, и вернуться на пасеку Иван смог бы легко. Да и вновь прийти сюда ему труда бы не составило. Не давила тревога, не ощущалось ни беспокойства, ни чувства опасности, словно бы гулял егерь по собственному подворью. И вот спустя пару часов такого путешествия, догулял до заросшей полянки.
Небольшое пространство, от силы два десятка метров в поперечнике, заросло высоченной, по грудь егерю, травой. Сейчас трава пожухла, высохла, и каждое движение сопровождалось шуршанием, тихим перестуком и треском ломающихся стеблей. Байкал в этих зарослях и вовсе не был виден. Лишь колыхания бодыльев отмечали его местоположение.
Иван медленно, осторожно шагал вперёд, с хрустом раздвигая перед собой жесткие сухие стебли крапивы и кипрея. Кто знает, что может найтись внизу, на земле? Например, яма, выпроставшийся из земли цеплючий корень, острая деревяшка, способная пропороть ногу.
Сделав очередной шаг, Терентьев на несколько секунд застыл: ему показалось, что видит он сквозь сухую траву бледный призрачный свет. Всмотрелся — нет, не показалось. И так же, осторожно, двинулся дальше. С каждым шагом источник света приближался, делался ярче, пока не оказался от егеря на расстоянии вытянутой руки.
Терентьев так и сделал: вытянул руки вперед и развёл сухие бодылья в стороны. Потоптался, уминая площадку перед собой, и принялся разглядывать диковинную штуку. Подобные он, конечно, видел, но раньше, в прошлой жизни. А здесь — впервые.
В землю была вкопан столбик, Ивану примерно по грудь. Сверху его двускатной крышей накрывали две доски. И столб, и доски потемнели, растрескались, местами подгнили. На столбике спереди красовалось несколько резаных рун. «Голубец» — всплыло в сознании словечко.
На самом верху голубца, спрятанная под скатами крыши от дождя и снега, в небольшой выдолбленной в столбе нише стояла глиняная плошка, напоминающая лампадку. Оттуда и светил бледный серебристый огонёк.
Свет дрожал, будто вот-вот погаснет. Глядеть на это было невыносимо. Иван подлил бы в лампадку масла, но с собой у него не было ровным счётом ничего. Откуда-то он знал: очень важно сохранить этот крошечный лепесток серебристого пламени. Огонек же слабел на глазах и начал уже меркнуть. Так и стоял Терентьев, раздираемый мучительным желанием помочь и невозможностью это сделать.
Зато у Байкала никаких проблем не возникло. Он подошел к столбу, низко наклонил голову и уткнулся лбом в голубец. Может, показалось, может нет: егерь скорее почувствовал, чем увидел серебристую искорку, промелькнувшую меж собакой и лампадкой. И едва это произошло, огонёк тут же перестал мерцать и даже стал чуточку ярче. Пёс оглянулся на хозяина, словно укорил: мол, что ж ты такой непонятливый!
Иван встал на колено, прижался головой к голубцу, ведомый единственным желанием: поддержать, сохранить серебристое пламя. Огонёк, что прятался у него в подвздошье, вспыхнул сильнее. Искры, как у Байкала, Терентьев не увидел, зато почувствовал, как в груди что-то кольнуло. Машинально он попытался прикрыть пострадавшее место ладонью. Но не успел поднять руку, как острая душевная боль сменилась пришедшим невесть откуда ощущением тепла и благодарности.
Егерь поднялся на ноги. Теперь явственно было видно: серебристый огонёк светился намного сильнее, ярче прежнего. Возникла уверенность, что этого… пожертвования? Подпитки? Терентьев не стал мучиться терминологией. Просто знал, что этого хватит надолго.
Огонёк, поляна, голубец — всё в один момент исчезло. Егерь вновь обнаружил себя на пасеке, в кресле, с чашкой недопитого чая в руке. Можно было всё списать на сон — мол, задремал на холодке. Но в груди остались благодарность от неизвестного пока существа и то самое душевное тепло, которым расплатился неизвестный за сострадание и помощь.
И ещё один момент не давал отнести всё пережитое на сонные видения. Знал точно Иван, что если пойти вон туда, по тропинке, то часа через два быстрой ходьбы как раз и найдётся поляна с голубцом. Только не стоит ходить, тревожить тамошнего обитателеля. Не время.
Поутру Терентьев загрузил своих слуг в кузов мотороллера и повёз их знакомить с коллегами. Полуяновы и Черняховский поместились с трудом, да и «Муравей», кажется, не был рассчитан на такой груз. А потому ехал Иван потихоньку. Медленнее того трактора на ярмарке.