— С-спасителем к-к-клянусь! — заголосил он, с трудом выговаривая слова сквозь лихорадочный стук зубов. — Никаких дел с тварями не имел! Мёдом промышлял, пасечников примучивал — то признаю. А в Аномалию в жисть не хаживал, монстра живьём ни разу не видывал!
Колюкин брезгливо поморщился:
— Одевайся, с нами поедешь. Во всех грехах исповедаешься, на все вопросы ответишь, а дальше судьбу твою князь решать будет.
Помещик Федюнин после хронических неудач с Терентьевым исчез. Не появлялся на своих землях, не терроризировал Терентьевку, даже в Селезнёво не показывался. Засел у себя в поместье и не то, что за ворота носу не совал, но даже из дома не выглядывал. Благо, система канализации работала безупречно.
Александра Николаевна Федюнина тоже перепугалась. Но её страхи, в основном, касались шансов на графскую корону. Она боялась, что если Александра Николаевича постигнет суровая княжеская кара, то некому будет добыть ей вожделенное украшение. И она как умела заботилась о муже: гоняла слуг, чтобы выполняли каждое желание дражайшего супружника, утешала, успокаивала и со свойственным ей тактом сообщала последние слухи.
— Сашенька, — говорила она могучим грудным голосом, от которого вибрировали оконные стекла, — сегодня на рынке говорили, что приезжал из самой столицы дознаватель и прямо к помещику Иголкину. Пробыл там всего полчаса. Но за то время в доме Иголкина крик стоял, будто живьём режут или огнём пытают. А потом вынесли на носилках тело под покрывалом, в машину следователя занесли да прямым ходом в столицу отправили. Усадьбу опечатали, слуг всех поразогнали, и медовый склад вывозят. Петрович уж третий день, как на люди не появляется. Правда, по другой причине: его на ярмарке отдубасили знатно за подлог: пробовать людям давал хороший мёд, а в руки отдавал плохой. Вот он и сидит нынче дома, ждёт, пока синяки с морды не сойдут.
От этой новости помещика Федюнина передёргивало так, что тёплое стёганое одеяло падало на пол, обнажая сомнительные стати федюнинской фигуры. Александра Николаевна, пыхтя, подбирала одеяло с пола, накидывала на мужа, которого уже начинал бить озноб, и, вытирая обильный пот с федюнинского фамильного лба, высотой аж до темечка, рассказывала другое:
— Намедни Горбунов заявился к Терентьевым на пасеку. Пришел со слугой и принялись на пару всё там зорить. А Ванька Терентьев это дело прознал, привёл троих разбойных приказчиков и накрыл всю шайку на корню. Слугу — того сразу лютой казнью исказнили, а Горбунова спрашивать начали. И надо же такому случиться — прорыв из Аномалии. Аккурат на ту самую пасеку. Чем уж там намазано было — один Спаситель знает, но всяко уж не мёдом. Вот ведь угораздило — и Горбунов, и сам Терентьев со своими псами, и полсотни аномальных волков — все в одном месте сошлись.
Тут Федюнин перестал дрожать, слегка ожил и высунул нос из-под одеяла:
— И что с ним случилось?
— С кем? — не поняла помещица Федюнина.
— С Ивашкой Терентьевым, само собой, — не сдержался муж.
— Да что ему сделается? — удивилась жена. — Говорят, схватил железный лом и почал волков крошить. Сорок девять положил, на каждого по удару потратил. А последнего, пятидесятого, живьём стреножил. И давай монстром тем Горбунова травить, а разбойные принялись вопросы разные задавать. В чём Горбунов сознался, чего наговорил, то неведомо, а только посадили его в железный ящик с дырками, чтобы не задохнулся, и скорым поездом в Волков отправили. Монстра же к ящику привязали охранять, чтобы Горбунов и сам не сбежал, и чтобы никто другой к нему не пробрался.
— Брехня, — неуверенно заявил помещик Федюнин. — Никто не сможет столько тварей в однова побить.
И снова нырнул под одеяло. С Горбуновым кой-какие делишки он проворачивал. Так что если тот начнёт петь, многие головы полетят. Не исключено, что и его, Федюнинская, вместе со всеми прочими.
Тут в ворота принялись колотить и зычный голос разнёсся по всей усадьбе:
— Именем князя повелеваю открыть!
Дрожь под одеялом внезапно прекратилась. Александра Николаевна рискнула заглянуть и обнаружила супруга совершенно без чувств. Прислушалась — дышит, хотя и едва заметно. Снаружи громыхнуло, секундой позже — ещё раз, послабей. Федюнина рискнула выглянуть в окошко: ворота, совершенно изувеченные и сорванные с петель, валялись на земле. А к дому шагал человек в форме фельдъегеря.
Минуту спустя фельдъегерь принялся ломиться уже в двери особняка с тем же громогласным требованием:
— Именем князя повелеваю открыть!
Александра Николаевна голос тоже имела неслабый, так что гаркнула прямо из супружеской опочивальни, надеясь, что услышат и слуги, и княжий гонец: