— Лентяи! А ну открывайте двери!
И сама, на секунду прикрыв глаза и вознеся молитву Спасителю, поспешила вниз: тратиться на починку ещё и дверей дома она не собиралась. Да и письмо, скорее всего, предназначалось муженьку, а не ей. А он уже так избоялся, что придёт в себя не раньше, чем через полчаса.
Когда помещица спустилась вниз, в открытых настежь дверях стоял бравый фельдъегерь.
— Пакет помещику Федюнину! — объявил он.
В буфете тонко задребезжали бокалы.
— Прошу прощения, господин фельдъегерь, — солидно произнесла Федюнина, — но Александр Николаевич в настоящий момент болен и находится в бесчувственном состоянии. Могу ли я, как его супруга, получить послание для последующей передачи адресату?
Фельдъегерь вынул из чёрной кожаной папки пакет, осмотрел графу «кому».
— Такая возможность есть. Предъявите ваше удостоверение личности.
— Извольте подождать несколько минут, — с очаровательным оскалом предложила Федюнина и тут же, не переводя дыхания, рыкнула на слуг, топчущихся в отдалении, ожидая приказов и материала для сплетен:
— Проводите господина в малую гостиную и предложите чай или кофе — что он пожелает.
Убедилась, что просьба принята, а приказ исполняется, и заколыхалась к себе в спальню.
Когда Александра Николаевна спустилась в гостиную, фельдъегерь уже приканчивал кофе. Ответственный посланник убедился в подлинности документа, проверил личность хозяйки, проконтролировал проставлении подписи в получении, а после удостоверился в подлинности этой подписи и соответствии её образцу.
Завершив формальности, фельдъегерь поднялся, коротко кивнул помещице Федюниной и направился к выходу. По знаку хозяйки слуги отворили перед гостем двери. Отворили бы и ворота, если бы их ещё можно было отворить. А сама Федюнина вновь отправилась штурмовать лестницы.
В спальне супруга одеяло вновь мелко дрожало. Стало быть, Федюнин пришел в себя и может получить своё письмо.
— Тебе пакет из княжеской канцелярии, — тактично поставила мужа в известность помещица.
— Дорогая, — донеслось из-под одеяла, — будь так любезна, прочти его мне вслух. Боюсь, я сейчас не способен удержать в руках даже листок бумаги.
Помещица сломала сургуч на печатях, вскрыла конверт и вынула из него лист гербовой бумаги. Зачла:
«Поскольку прошение помещика Федюнина о передаче земель в собственность было подано с грубыми нарушениями законности, при наличии живого владельца, в прошении отказать. При этом на основании Поместного уложения запретить означенному помещику подавать подобные иски в течение по меньшей мере трёх лет, а при нарушении запрета — бессрочно».
Выше изображались регалии начальника столичного поместного приказа, ниже — его собственноручная подпись и сегодняшняя дата.
Когда помещица Федюнина отложила письмо на туалетный столик, помещик Федюнин всё ещё бледный, но уже переставший дрожать, выбрался из-под одеяла.
— Три года отсрочки — это плохо, сказал он, — но, всё-таки лучше, чем казнь или, скажем, лишение надела.
При последних словах Александра Николаевича передёрнуло да так, что промокшая насквозь, прилипшая к телу пижама треснула по шву.
— Эй, бездельники! — оглушительно хлопнула в ладоши Александра Николаевна. — Господину своему живо приготовьте ванну и приличный домашний костюм. Постель замените, перину просушите.
Она поглядела на кровать и прибавила:
— Одеяло с подушкой просушите тоже. И через полчаса в моём будуаре накройте плотный ужин на двоих.
Явившиеся на зов хозяйки слуги разбежались выполнять приказы, кроме одного.
— Чего тебе? — нахмурилась помещица.
— Какой напиток подать к ужину? Коньяк, водочку или чего полегче? Портвейну, может быть, или домашнего креплёного?
Федюнина прикинула внутреннее состояние мужа, потрёпанность своих нервов и решила:
— Коньяк. Только хороший, дорогой. Тот, что из дальнего ящика.
— Будет исполнено! — поклонился слуга и мигом исчез.
Через полчаса чистый и просветлённый помещик Федюнин сидел за столом напротив помещицы Федюниной. На ужин слуги подали мясо с гарниром, множество разнообразных заедок, а в центр поместили бутыль коньяка и немаленькой ёмкости стопки.
Федюнин закинул в желудок изрядный кусок мяса, чтобы унять прорезавшийся на нервной почве голод и разлил коньяк: жене полную стопку, себе — треть. По части еды и выпивки конкурировать с дражайшей половиной он был не в силах.
— Давай выпьем, дорогая, за то, чтобы наши с тобой планы всё-таки сбылись.