— Хорошо-о!
Иван и сам почувствовал себя хорошо. Где-то в груди — вернее, чуть ниже, в подвздошье, зажегся слабенький огонёчек. От него по всему телу разошлось нечто, чему Терентьев названия пока не знал. Каждая клеточка буквально зазвенела, переполненная энергией. Словно бы егерь не ворочал целый день брёвна, не махал топором, а буквально только что вскочил с постели, бодрый и отдохнувший.
— Эх, хорошо! — воскликнул он. — Спасибо!
— Веду-ун хорошо-о, — довольно прогудела в ответ сосна. — Приходи-и. Хорошо-о.
Иван улыбнулся и пошел дальше, еле сдерживаясь, чтобы не рвануть бегом со всех ног. А в солнечном сплетении так и остался крошечный, едва ощутимый огонёк. В таком состоянии егерь дошел до опушки леса, поглядел на проходящую мимо грунтовку, на едва заметную колею, отворачивающую с тракта сюда, в его лес, и направился обратно.
Солнце уже садилось. Пчёлы возвращались в единственный уцелевший улей. Терентьев подошел поближе, послушал: ничего связного, лишь монотонное басовитое гудение. Но, может, просто время для визита неподходящее? Ну да ничего, утром он попробует ещё. А пока можно заварить чаю и, пока светло, попытаться восстановить колодезное ведро.
Утром Иван поднялся чуть свет, радуясь необычной бодрости в теле. Идти в неведомый населённый пункт, который, судя по всему, находился где-то неподалёку, было рановато, а потому егерь, наскоро перекусив, взялся за колодец. Осторожно, чтобы не набросать вниз мусора, раскатил верхнюю часть сруба. Из оставшихся от сарая брёвен сложил три венца. Сбегал в лес, вырубил две сухостойные жердины и организовал примитивный журавль. Ведро было собрано из клёпок ещё накануне, и примерно час времени понадобился, чтобы до дна вычерпать затхлую, застоявшуюся воду. К его возвращению как раз должна была набраться свежая, чистая и холодная. Теперь не придется по каждому поводу бегать с туесом к реке. Черпнул ведром — вот тебе и чай, и похлёбка. Только надо бы котелок прикупить. Не дело это — кипятить воду раскалёнными камнями.
К десяти утра Терентьев стоял на дороге. В карманах — найденные в доме монеты, да на всякий случай пара золотых. Поглядел направо, поглядел налево. Пеших не было вовсе, зато хватало разномастных автомобилей. Народ активно ехал именно направо. Иван подумал-подумал, и споро зашагал туда, куда двигался основной поток.
Минут через десять рядом скрипнули тормоза, и на обочине остановился полуржавый пикапчик, некогда крашенный в оранжевый цвет. Сидевший за рулём дедок лет шестидесяти с виду, потянулся через сиденье и распахнул правую дверь.
— Садись, паря! — без лишних церемоний пригласил он. — Чего зря ноги бить? А моему Рыжику без разницы, что одного везти, что двоих. Он бы и троих выдержал, да нынче мало кто пёхом передвигается. Все на колёсах катить норовят. Оно, конечно, понятно: вместо двух часов минут за двадцать до Селезнёво доскочить можно. Ну и ботинки целее будут, конечно.
Иван про себя усмехнулся: похоже, деду нужны были свободные уши, чтобы было кому слушать его трёп. Ну да и ладно, лишь бы вёз. А с него не убудет: слова ведь можно и мимо пускать. Он привалился к правой дверце и глядел то на дорогу, то на обочину, то на деда, который, заполучив слушателя, балаболил без умолку. Рассказывал про каких-то своих знакомых, про жадных соседей, про вредную бабку, про непочтительную молодёжь, которая без телесных наказаний совсем отбилась от рук. Но болтать-то он болтал, а ничего дельного не выболтал.
С виду хозяин Рыжика был обычным деревенским жителем. Непритязательные штаны, которые можно было бы назвать джинсами; под новенькой и чистенькой рабочей курткой с непонятной аббревиатурой на груди красовалась фланелевая клетчатая рубаха навыпуск. На ногах рабочие ботинки, явно добытые по случаю либо за услугу. На голове — почти новая кожаная кепка в цвет пикапа.
Дедок, видимо, выложил все новости и принялся выспрашивать своего пассажира.
— Что-то не видел я тебя прежде, — прищурился дед. — Откель ты такой нарисовался?
— А ты и не мог меня видеть, — ответил егерь. — Недавно я здесь.
— А звать-то тебя как? — не унимался дедок, успевая при этом рулить пикапчиком, сигналить встречным и грозить кулаком дорожным хамам.
— Терентьев я, Иван, — ответил Иван Терентьев, рассудив, что эта информация ни разу не секретная.
— А-а! — сообразил что-то своё пикапчиковладелец. — Из армии, значится, вернулся! Жаль, родители не дождались. А они-то уж как ждали! Да вот не судьба, значится. Оба сгинули от неведомой хвори. Ходят слухи, что не сами они в домовину легли, что нашелся нелюдь, который помог. Так-то они крепкие были. Для мага полста лет — не возраст.
— А похоронили их где?
— Как где? — удивился дедок. — На кладбище терентьевском. Нешто ты да не знаешь!
— Может и знал когда, — пожал Иван плечами, — да не помню. Контузия.
— А-а-а! — с пониманием протянул дед. — Ну, может, ещё вспомнишь. Всяко в жизни бывает. Уж я-то знаю, поверь.
«Я тоже знаю», — подумал Терентьев, — «да ещё побольше твоего».
За разговором пикапчик докатился до указателя. На белой табличке чёрными буквами значилось: «с. Селезнёво».
— Ты, паря, выходить-то где будешь? — поинтересовался дед.
— Мне бы поближе к магазинам, — отозвался Иван.
— Ну, значится, в центр, — кивнул головой дед. — И мне как раз туда же. Я обратно примерно через час поеду. Ежели с покупками успеешь, так и обратно подвезу. Рыжику не трудно, а мне в дороге не скучно.
Центр села Селезнёво являл собой небольшую площадь, окруженную двух-трёхэтажными домами. На большинстве домов красовались вполне привычного вида вывески: «Почта», «Банк», «Гостиница». Но совсем рядом на приземистом двухэтажном строении, больше смахивающем на казарму, висела отдающая дичайшей стариной табличка: «Разбойный приказ». На самом большом каменном доме в три этажа с башенкой вместо ожидаемого «Ратуша» или чего-то в этом духе, значилось: «Приказная изба».
Дед, умудрившийся заболтать Ивана, всё выспросить и при этом не назвать своего имени, юркнул в двери приказной избы. Егерь подумал, что стоило бы заглянуть в банк на предмет проверки: не осталось ли от местного Ивана Терентьева каких средств. Два рубля без малого — не та сумма, с которой можно начинать жизнь сначала. Но по здравому размышлению визит отложил. Лучше сперва побеседовать с соседкой Машей Повилихиной.
От площади через всё село тянулась центральная улица и заканчивалась она рынком. Вдоль улицы Иван и пошел. Здесь, видимо, был сосредоточен весь местный бизнес. Забегаловки с громким названием «кафе», сельмаги от кутюр и прочие провинциальные диковины. Что Ивану понравилось, так это булочная. От неё за пару кварталов тянулся одуряюще-аппетитный запах, от которого даже у полностью сытого человека выступила бы слюна.
Терентьев не устоял. Зашел, поглядел на полки, выбрал небольшую пышную белую булку, отдал за неё два гривенника и отправился дальше, отщипывая маленькие кусочки вкуснятины и смакуя каждый. Заодно составил представление о цене хлеба: восьмисотграммовый ржаной кирпичик обошелся бы в десять копеек.
Чем ближе к рынку, тем меньше пафоса содержали витрины и вывески. Появились бакалейные лавки, скобяные, галантерейные и прочие, что товаром попроще и к народу поближе. Терентьев прибарахлился: взял за четвертак оцинкованное десятилитровое ведро и за полтинник чугунный трёхлитровый котелок. В бакалее за пятачок разжился килограммовым пакетом соли. Хотелось ещё и чая, и сахара, и перца с лаврушкой, и муки, но денег на все хотелки явно недоставало.
Иван мысленно махнул рукой и пошел к рынку. В будний день народу было немного. В основном торговали урожаем с огородов: картошкой, моркошкой, капустой, свеклой и репой. Чуть дальше хмурые небритые мужики разложили щучек и подлещиков, кучки кедровых шишек, выставили короба с клюквой. И совсем уж в углу расположился печальный, одетый в рванину дедок. Выложил перед собой остатки домашней утвари: ложки-вилки, куклу от заварника, навесные замки и прочую мелочевку. Ему хотелось помочь, те же самые ложки взять, да у самого денег едва на прокорм.