Возвращаясь к остальным, позвонил скупщикам. Те пришли в экстаз и пообещали самым срочным образом прислать транспорт и оценщика.
Сыщик с подручными были в порядке и даже довольны: два изменённых зверя на человека — большие деньги даже для столицы. Волка, убитого Горбуновым, посчитали за компенсацию ущерба. Помещик сам отдал меч, безропотно позволил надеть на себя наручники.
— До свидания, — протянул руку дознаватель. — без вас мы, наверное, все бы здесь и полегли. А чем таким вы били волков?
— Ломом.
— Ломом? — поразился Колюкин.
— Именно, — подтвердил Терентьев.
Княжий сыскарь уважительно взглянул на егеря, заново оценив его мощную фигуру.
— В любом случае, спасибо. Я знаю, вы собрались в Академию. Вот номер моего телефона. Если в столице вам понадобится моя помощь, позвоните.
Столичный Разбойный приказ удалился, уводя с собой бывшего помещика Горбунова. А Иван подошел к первому, застреленному им волку. На его глазах по стальному калёному болту пробежала голубоватая волна. Раз, другой, третий. А когда эти переливы закончились, в глазнице твари торчал точно такой же болт, только сделанный из бирюзовой стали.
Глава 20
Наступление проблем помещик Иголкин чувствовал почти физически. Сперва пропал Тихомир, главная боевая единица помещика. Иголкин, разумеется, имел два десятка официально дозволяемых воинов. Но именно что официальных, для тайных и тёмных дел не пригодных. А вот для всего остального нужен был Тихомир.
Каким образом ушлый тип выполнял распоряжения хозяина, Иголкин не интересовался, но стоило дать Тихомиру приказ, и максимум через день всё устраивалось наилучшим для помещика образом. Пасечники приходили с изъявлениями покорности, или просто исчезали без следа.
В этот раз отправился Тихомир строптивого пасечника зорить, да и сгинул. Прошел день, другой, третий, а ни пасечник, ни Тихомир не появились. Это беспокоило помещика, но не слишком. Допустим, пасечник оказался сильнее и Тихомир не справился. Иголкин возьмёт на службу другого столь же ушлого и дело с концом.
Куда хуже было то, что пропал Петрович. Этот беспринципный жадина удавился бы даже за грош, а торговля иголкинским мёдом приносила ему пять процентов от суммы проданного товара. Если Петрович не идет за деньгами, значит, либо помер, что само по себе подозрительно, либо его напугали так, что страх оказался сильней любви к деньгам.
Посланные к Петровичу слуги вернулись ни с чем. Дом стоял закрытый, на стук никто не отворил. Идти к Петровичу лично Иголкин не мог, а в Разбойный приказ писать заявление о пропаже было рано: Положенные трое суток истекали к концу следующего дня. Иннокентий Борисович уже добавил в поминальничек запись: послать слугу с запиской к начальнику Селезнёвского отделения Разбойного приказа. Тот давно уже прикормлен и не то, что с руки ест, а норовит изо рта куски выхватывать. Пускай отрабатывает содержание.
Особых дел у помещика Иголкина нынче не было. Сезон сбора мёда заканчивался. Оброчные пасечники свезли в иголкинские амбары выгнанный за лето мёд. Учётчики всё подсчитали, долги частью списали, частью на будущий год перенесли — с процентами, само собой. Половину собранного помещик продал фабрике «Волков-Эликсир», а половину оставил. Как раз должно было хватить до следующего лета и себе к чаю да на сладкую выпечку, и на продажу через Петровича.
Дела шли успешно, счёт в банке регулярно пополнялся, и не за горами был тот день, когда помещик Иголкин переедет в столицу. Купит себе приличествующий положению домик и будет жить в своё удовольствие, наслаждаясь недоступным в Селезнёво комфортом и блестящим обществом. А сюда, в поместье, станет наезживать время от времени. Летом — раз в месяц, а зимой — вдвое реже. Лишь бы дело крутилось, и денежки капали. Нет, не капали — текли, причём хорошим таким ручейком. Чтобы и на местные разносолы, и на иностранные деликатесы хватало, и на столичных утонченных барышень. Ну и супругу можно будет присматривать. Там, в столице-то, роды побогаче. Глядишь, в приданое к жене перепадёт свечной заводик. А воск-то у него свой имеется, да.
Иголкин плеснул в бокал крепкого вина и погрузился в сладостные грёзы. Пред его внутренним взором проплывали картины роскошных интерьеров, изобильных столов и фигуристых дам, по большей части соблазнительно полураздетых. Как долго продлилось бы это состояние и чем бы окончилось, можно было лишь предполагать. Но всё испортил явившийся к хозяину слуга:
— К вам господин из столицы.
Иннокентий Борисович вздохнул, отставил в сторону полупустой бокал и велел пригласить гостя в кабинет.
Слуга отворил дверь кабинета, но ничего сказать не успел. Его незатейливо оттеснили в сторону. Вошел солидный мужчина средних лет. В кителе со знаками отличия Разбойного приказа, с плашками наград и крестиком на правой стороне груди: высшей наградой княжества. Следом за ним ввалились два крепких пристава. За собой дверь плотно закрыли, а слуге сунули что-то, отчего тот хекнул и замолчал. Хорошо ещё, если кулаком, а то, судя по виду, могли ножиком.
У помещика Иголкина противно засосало под ложечкой, но Иннокентий Борисович заставил себя улыбнуться приветливо и осведомиться радушно:
— Добрый день, господа. Что привело вас в мой скромный дом?
— Старший дознаватель столичного Разбойного приказа Колюкин, — представился гость. — Насчёт скромного дома — это вы, конечно, поскромничали. А приехали мы из-за того, что…
Тут старший дознаватель шагнул вперёд и, сделав страшное лицо, сгрёб Иголкина за грудки:
— Ты, собака, половину пасечников поубивал, а другую половину рабами своими сделал. Монополист хренов! Из-за твоей монополии производство мёда в уезде вдвое упало, если не втрое, а это уже подрыв экономики княжества. Даже к Терентьеву послал убийц, позавидовал человеку, у которого пчёл один-единственный улей. Но ты не переживай, все доказательства собраны, показания получены, и ждёт тебя, паскуда, дальняя дорога и казённый дом.
После этих слов Иголкин побледнел, сравнявшись цветом лица со свежепобеленным потолком. Убийства, обращение в холопы — это всё можно было замазать деньгами. Но покушение на княжью казну — безусловный приговор, и хорошо, если не смертный.
— Я… я всё исправлю! — затараторил Иннокентий Борисович. — Я больше никогда… По недомыслию…
— Это князю рассказывать станешь, — прервал его дознаватель.
И вновь рванул Иголкина, отчего помещичья голова мотанулась так, словно держалась не на шее, а на тоненькой ниточке.
— Говори, паскуда: о чём с Горбуновыми сговаривался? Как тварей призывал?
Иголкин рухнул на колени, затрясшись от страха. Это было самое тяжелое обвинение, гарантирующее не простую смерть, но публичную, позорную и мучительную. Публичную — это для того, чтобы другим неповадно было. И поместье после того сразу в казну отбиралось: покойнику имущество ни к чему.
— С-спасителем к-к-клянусь! — заголосил он, с трудом выговаривая слова сквозь лихорадочный стук зубов. — Никаких дел с тварями не имел! Мёдом промышлял, пасечников примучивал — то признаю. А в Аномалию в жисть не хаживал, монстра живьём ни разу не видывал!
Колюкин брезгливо поморщился:
— Одевайся, с нами поедешь. Во всех грехах исповедаешься, на все вопросы ответишь, а дальше судьбу твою князь решать будет.
Помещик Федюнин после хронических неудач с Терентьевым исчез. Не появлялся на своих землях, не терроризировал Терентьевку, даже в Селезнёво не показывался. Засел у себя в поместье и не то, что за ворота носу не совал, но даже из дома не выглядывал. Благо, система канализации работала безупречно.
Александра Николаевна Федюнина тоже перепугалась. Но её страхи, в основном, касались шансов на графскую корону. Она боялась, что если Александра Николаевича постигнет суровая княжеская кара, то некому будет добыть ей вожделенное украшение. И она как умела заботилась о муже: гоняла слуг, чтобы выполняли каждое желание дражайшего супружника, утешала, успокаивала и со свойственным ей тактом сообщала последние слухи.