— Сашенька, — говорила она могучим грудным голосом, от которого вибрировали оконные стекла, — сегодня на рынке говорили, что приезжал из самой столицы дознаватель и прямо к помещику Иголкину. Пробыл там всего полчаса. Но за то время в доме Иголкина крик стоял, будто живьём режут или огнём пытают. А потом вынесли на носилках тело под покрывалом, в машину следователя занесли да прямым ходом в столицу отправили. Усадьбу опечатали, слуг всех поразогнали, и медовый склад вывозят. Петрович уж третий день, как на люди не появляется. Правда, по другой причине: его на ярмарке отдубасили знатно за подлог: пробовать людям давал хороший мёд, а в руки отдавал плохой. Вот он и сидит нынче дома, ждёт, пока синяки с морды не сойдут.
От этой новости помещика Федюнина передёргивало так, что тёплое стёганое одеяло падало на пол, обнажая сомнительные стати федюнинской фигуры. Александра Николаевна, пыхтя, подбирала одеяло с пола, накидывала на мужа, которого уже начинал бить озноб, и, вытирая обильный пот с федюнинского фамильного лба, высотой аж до темечка, рассказывала другое:
— Намедни Горбунов заявился к Терентьевым на пасеку. Пришел со слугой и принялись на пару всё там зорить. А Ванька Терентьев это дело прознал, привёл троих разбойных приказчиков и накрыл всю шайку на корню. Слугу — того сразу лютой казнью исказнили, а Горбунова спрашивать начали. И надо же такому случиться — прорыв из Аномалии. Аккурат на ту самую пасеку. Чем уж там намазано было — один Спаситель знает, но всяко уж не мёдом. Вот ведь угораздило — и Горбунов, и сам Терентьев со своими псами, и полсотни аномальных волков — все в одном месте сошлись.
Тут Федюнин перестал дрожать, слегка ожил и высунул нос из-под одеяла:
— И что с ним случилось?
— С кем? — не поняла помещица Федюнина.
— С Ивашкой Терентьевым, само собой, — не сдержался муж.
— Да что ему сделается? — удивилась жена. — Говорят, схватил железный лом и почал волков крошить. Сорок девять положил, на каждого по удару потратил. А последнего, пятидесятого, живьём стреножил. И давай монстром тем Горбунова травить, а разбойные принялись вопросы разные задавать. В чём Горбунов сознался, чего наговорил, то неведомо, а только посадили его в железный ящик с дырками, чтобы не задохнулся, и скорым поездом в Волков отправили. Монстра же к ящику привязали охранять, чтобы Горбунов и сам не сбежал, и чтобы никто другой к нему не пробрался.
— Брехня, — неуверенно заявил помещик Федюнин. — Никто не сможет столько тварей в однова побить.
И снова нырнул под одеяло. С Горбуновым кой-какие делишки он проворачивал. Так что если тот начнёт петь, многие головы полетят. Не исключено, что и его, Федюнинская, вместе со всеми прочими.
Тут в ворота принялись колотить и зычный голос разнёсся по всей усадьбе:
— Именем князя повелеваю открыть!
Дрожь под одеялом внезапно прекратилась. Александра Николаевна рискнула заглянуть и обнаружила супруга совершенно без чувств. Прислушалась — дышит, хотя и едва заметно. Снаружи громыхнуло, секундой позже — ещё раз, послабей. Федюнина рискнула выглянуть в окошко: ворота, совершенно изувеченные и сорванные с петель, валялись на земле. А к дому шагал человек в форме фельдъегеря.
Минуту спустя фельдъегерь принялся ломиться уже в двери особняка с тем же громогласным требованием:
— Именем князя повелеваю открыть!
Александра Николаевна голос тоже имела неслабый, так что гаркнула прямо из супружеской опочивальни, надеясь, что услышат и слуги, и княжий гонец:
— Лентяи! А ну открывайте двери!
И сама, на секунду прикрыв глаза и вознеся молитву Спасителю, поспешила вниз: тратиться на починку ещё и дверей дома она не собиралась. Да и письмо, скорее всего, предназначалось муженьку, а не ей. А он уже так избоялся, что придёт в себя не раньше, чем через полчаса.
Когда помещица спустилась вниз, в открытых настежь дверях стоял бравый фельдъегерь.
— Пакет помещику Федюнину! — объявил он.
В буфете тонко задребезжали бокалы.
— Прошу прощения, господин фельдъегерь, — солидно произнесла Федюнина, — но Александр Николаевич в настоящий момент болен и находится в бесчувственном состоянии. Могу ли я, как его супруга, получить послание для последующей передачи адресату?
Фельдъегерь вынул из чёрной кожаной папки пакет, осмотрел графу «кому».
— Такая возможность есть. Предъявите ваше удостоверение личности.
— Извольте подождать несколько минут, — с очаровательным оскалом предложила Федюнина и тут же, не переводя дыхания, рыкнула на слуг, топчущихся в отдалении, ожидая приказов и материала для сплетен:
— Проводите господина в малую гостиную и предложите чай или кофе — что он пожелает.
Убедилась, что просьба принята, а приказ исполняется, и заколыхалась к себе в спальню.
Когда Александра Николаевна спустилась в гостиную, фельдъегерь уже приканчивал кофе. Ответственный посланник убедился в подлинности документа, проверил личность хозяйки, проконтролировал проставлении подписи в получении, а после удостоверился в подлинности этой подписи и соответствии её образцу.
Завершив формальности, фельдъегерь поднялся, коротко кивнул помещице Федюниной и направился к выходу. По знаку хозяйки слуги отворили перед гостем двери. Отворили бы и ворота, если бы их ещё можно было отворить. А сама Федюнина вновь отправилась штурмовать лестницы.
В спальне супруга одеяло вновь мелко дрожало. Стало быть, Федюнин пришел в себя и может получить своё письмо.
— Тебе пакет из княжеской канцелярии, — тактично поставила мужа в известность помещица.
— Дорогая, — донеслось из-под одеяла, — будь так любезна, прочти его мне вслух. Боюсь, я сейчас не способен удержать в руках даже листок бумаги.
Помещица сломала сургуч на печатях, вскрыла конверт и вынула из него лист гербовой бумаги. Зачла:
«Поскольку прошение помещика Федюнина о передаче земель в собственность было подано с грубыми нарушениями законности, при наличии живого владельца, в прошении отказать. При этом на основании Поместного уложения запретить означенному помещику подавать подобные иски в течение по меньшей мере трёх лет, а при нарушении запрета — бессрочно».
Выше изображались регалии начальника столичного поместного приказа, ниже — его собственноручная подпись и сегодняшняя дата.
Когда помещица Федюнина отложила письмо на туалетный столик, помещик Федюнин всё ещё бледный, но уже переставший дрожать, выбрался из-под одеяла.
— Три года отсрочки — это плохо, сказал он, — но, всё-таки лучше, чем казнь или, скажем, лишение надела.
При последних словах Александра Николаевича передёрнуло да так, что промокшая насквозь, прилипшая к телу пижама треснула по шву.
— Эй, бездельники! — оглушительно хлопнула в ладоши Александра Николаевна. — Господину своему живо приготовьте ванну и приличный домашний костюм. Постель замените, перину просушите.
Она поглядела на кровать и прибавила:
— Одеяло с подушкой просушите тоже. И через полчаса в моём будуаре накройте плотный ужин на двоих.
Явившиеся на зов хозяйки слуги разбежались выполнять приказы, кроме одного.
— Чего тебе? — нахмурилась помещица.
— Какой напиток подать к ужину? Коньяк, водочку или чего полегче? Портвейну, может быть, или домашнего креплёного?
Федюнина прикинула внутреннее состояние мужа, потрёпанность своих нервов и решила:
— Коньяк. Только хороший, дорогой. Тот, что из дальнего ящика.
— Будет исполнено! — поклонился слуга и мигом исчез.
Через полчаса чистый и просветлённый помещик Федюнин сидел за столом напротив помещицы Федюниной. На ужин слуги подали мясо с гарниром, множество разнообразных заедок, а в центр поместили бутыль коньяка и немаленькой ёмкости стопки.