— Мама, ты… Ты реальная?
— Смотря что ты называешь реальным, — лучисто улыбнулась она. — Всё, что происходит с тобой, реально. Даже, если это совершается только в твоем мозгу.
Мамина учительская профессия укоренилась привычкой поучительности. «Профессиональная деформация» — смеясь, признавала она. И в подтверждение рассказывала анекдот про коллегу, Валентину Николаевну, которая с комиссией из РОНО поздоровалась накрепко затверженной формулой: «Здравствуйте. Садитесь».
В детстве, когда я агрессивно отстаивала свою самость, мамин поучительный тон меня бесил. А сейчас умилил до слёз: было в мире нечто неизменное, даже после смерти.
— Значит, ты существуешь только в моём мозгу? — мне хотелось определённости.
— Я этого не говорила, — сияющая всеведением улыбка стала ярче.
— Можно мне обнять тебя, мам?
Мама слегка отстранилась и выставила вперед запрещающую ладонь.
— Ты как Фома: не поверишь, пока не вложишь персты в раны. Всё такая же неверующая, да, Катюша? Помнишь, в детстве ты оторвала деду Морозу бороду, чтобы проверить, настоящий он или нет.
Я тут же вспомнила злосчастную ёлку: скучную очередь на фотографирование, и самого деда — огромного, страшного дядьку с помидорным носом и длинной мочалкой бороды. Отец усадил меня к нему на колени, и я задохнулась вонючим прогорклым запахом пота (бедняга целый день пропарился в помещении в шубе). А когда дед наклонился спросить имя, и его колючая лавсановая борода проехалась по моей щеке, я дёрнула. И вовсе не потому, что хотела проверить, а от брезгливого отчаяния.
— Кстати, как отец? Ты с ним видишься?
— Нет, — губы сами собой скривились в жёсткую презрительную усмешку. — Зачем? У него и без меня всё отлично. В прошлом году родил сына и снова стал молодым папашей. А дочери уже семь — осенью в школу пойдёт.
— Хорошо, — одобрительно кивнула мама. — Андрей всегда мечтал о сыне. Почему ты не хочешь простить отца?
— Я не могу: он предал нас. Он даже на твои похороны опоздал!
— Ты уже взрослая, Катюша, а обижаешься, как маленькая девочка. Андрей сделал всё, чтобы вырастить тебя, воспитать, дать хорошее образование. Не вини его. От поздней любви трудно отказаться.
— А ты его простила, мам?
— Конечно.
Она ещё при жизни простила. Это я хранила, лелеяла обиду за себя и особенно за неё.
— Забудь плохое, но цени всё хорошее, донюшка. И ты станешь счастливее, — мама прищурила лучистые глаза. — Бог всех рассудит.
— Мам, а он есть? Бог?
— Есть. Но не такой, каким ты его представляешь.
— А какой? — я затаила дыхание: ещё мгновение, и всё откроется.
— Придёт время, узнаешь. Это невозможно объяснить.
Насколько я помнила, у мамы был особый талант объяснять — её ёмкие метафоры справлялись даже с физикой и мозголомной тригонометрией.
— Ну, мам, — упёрлась я, — скажи. Я должна знать.
— Самое главное не знать, а верить. Ощущать Бога в себе, — и тут же перевела разговор. — Лучше расскажи, как ты живешь, донюшка. Мы так давно не виделись.
— Всё хорошо. Работаю всё там же, всё тем же — бухгалтером. Летом ездила в отпуск в Кисловодск. Вот, бегаю по утрам. Только сегодня что-то неважно себя чувствую.
— Ну, это нормально в твоём положении, — понимающе улыбнулась мама.
— В каком положении? — похолодела я.
— Ты беременна. Разве ты не чувствуешь ребёнка?
Память услужливо сделала подборку ранее необъяснимых фактов, а логика связала воедино и подвела пугающий итог: я беременна.
— Какой ужас! — горло перехватил тошнотный спазм, и я зажала ладонью рот.
Мамины прозрачные глаза помрачнели осуждением.
— Раньше женщины по-другому реагировали на благую весть.
— Я не хочу, мам. Ты не понимаешь! У нас снова война. Она идёт уже третий год и неизвестно, когда и чем всё закончится. Только сумасшедшие могут заводить детей в такое время.
— Поверь, донюшка, времена никогда не бывают достаточно хорошими. Когда я рожала тебя, страна разваливалась, магазины стояли пустыми. Даже молока купить было невозможно! Питание для новорождённых выдавали по талонам. Папа утром ходил на молочную кухню и приносил для тебя бутылочки.
В самом деле? Нет, я, конечно, знала, что девяностые принято называть «лихими». Но была уверена, что наша семья пережила эту «лихость» без убытков. Мне досталось счастливое ванильно-сливочное детство. Родители удовлетворяли алчность моих младенческих желаний, и я никогда не задумывалась, чего им это стоило.