Трижды Паштет прикладывался к мушкету. И ни разу не пальнул. Так мельтешили перед ним свои и враги, что за пару секунд, что запал горит — цель исчезнет, а влепишь в спину своему. Досадно.
Откатились те, что выжили.
Пришел Геринг, глянул хозяйским, но мутным глазом. Видно было, что хотел что-то сказать, но передумал — губы у него обсохли и уже потрескались, неохота ими шевелить без крайней нужды, убыл обратно. Нормально на фланге. Этого достаточно.
Дым расползался вонючей мутью, медленно таял. Солнце из зенита калило шлем. Наверное так себя голова чувствует, если ее засунуть в микроволновку, как того кота.
Снял тяжелое железо — легче не стало. Нигде тени нет, под телегами раненые в беспамятстве стонут. И кепочку тоже лучи накаляют.
Опять дудки и рожки взвыли. Пришлось вставать. Волна на поле. Эта — уже блестит сталью. Посверкивает, но серая такая. Взблескивающая стенка прет на деревянную, краснопокрашенную.
Отбили. Передыху не дали — конные стали вертеться, к щитам подскакивать, лупят из луков. Стук о дерево, о землю. И редкие вскрики, когда — в мясо. В ответ редкое громыхание мушкетов. Паштет себя попробовал, бахнул дважды, раз попал, коняшка кувыркнулась. Русские посмотрели с усмешкой. Они стреляли реже, но явно — результативнее. Черт их знает — как получалось у них.
Конных сменили пешие. Потом конные. Опять — пешие. И снова — конные. И почему-то казалось Паше, что вроде как одни и те же, а вроде — и все время другие. Свежие явно. Словно на конвейере. Пулю во рту менял несколько раз — нагревалась теперь быстро, не холодила толком. Сначала было досадно, что его толком не пускают в дело, потом угомонился и своей гордости дал подзатыльник. Его держат как козырную карту. И ему нельзя сдуться и спечься, если дойдет дело до дела. Суетливо пощупал тяжелые цилиндрики патронов. Руки какие-то непослушные, пальцы трясутся с чего — то. Пить до чего же охота! А ведь он не дрался, его пока не привлекали в бой, берегли, как НЗ.
Еще волна. Отбили как-то быстро и легко и не понял — что встревожились камарады и стрельцы. А потом доперло — слева шум, там всерьез прорвались, похоже. Туда галопом проскакало сотни две конных, наконец — затихло.
И когда уже совсем стало невмоготу от жажды и жары — натиск ослаб. Опять приперся Геринг, башка у него была обвязана окровавленной тряпкой. Говорил мало, но кислое дело — левее пару пушек татары вывели из строя, забив в запальные отверстия свинец от пуль, расчеты порезали. И — судя по всему — готовятся к чему-то серьезному.
Получил от плохо соображающего Паштета пару таблеток, за чем, похоже и пришел, сожрал их жадно, хоть и на сухую и убыл.
У татар пели и перекликались дудки и рожки. И как — то очень суетливо там было, мельтешение какое-то сквозь дым виднелось.
Наемные немцы напряглись, насторожились. Подошел стрелецкий сотник, сказал что-то иронично, хоть и без улыбки. Хассе кивнул крупной головой, подумал чуточку и заявил своим камарадам:
— Отдыхаем пока. Сейчас будет серьезная атака. Золотая волна пойдет. Лучшие воины. Но московит говорит, что пока знать с челядью соберутся — часа два пройдет. "Два слова" — караулишь.
Знать собиралась еще дольше. И двинулась, когда уже стало попрохладнее, солнце пошло к закату. Пауль успел даже вздремнуть, вскочил с дурной головой, заполошно. Огляделся — все уже на местах, его видно дергать не стали, последним подняли. Хассе глянул с усмешкой, странной на чумазой щетинистой физиономии. Нежило тут как тут, с натугой тянет пару мушкетов и уже запаленные фитили. Заметил, что у стрельцов еще нет витых дымков, поспешил слуга, но ругать не стал — во-первых за рвение не стоит, во-вторых сил на это нет. А сейчас придется выложиться. Знать здесь, это не те штукари, что в будущем появятся, которые и пешком идти разучились, эти-то свирепые и драться обучены, да и челядь у них вполне боевые слуги, не чета Нежило.
Добрался до стены. глянул — и обмер. Да, это именно — золотая стена, сверкает на солнце, но кроме золота и стали много, и это — добротная боевая сталь. Полированная, сверкающая на солнце тысячами бликов. Сила прет! Каркнул что-то сотник. Опять не расслышал попаданец.
— Что это он? — не удержался Паштет, с трудом ворочая тяжелым языком в сохлой пасти.
— Турков нет! — ответил сосредоточенный "Два слова".
Паша его не понял, додумывать не успел, кто-то пихался рядом. Его подвинул стрелец, высунувший в амбразуру ствол своей пищали. Намек Паштет понял, кивнул слуге, чтобы тот оставил оба мушкета тут же, все равно не получится у нерасторопного гостя из будущего палить с тыла из этих бандур. Громыхнули вразнобой орудия и показалось даже необученному уху — сильно меньше их сработало. Выбрал себе место, чтобы прикрыть огнем своих. Получилось не очень — сменил позицию — опять не то. Пушки бахнули еще раз. Залез на телегу, вот отсюда хорошо будет бить и тут же его сдернул вниз кряжистый стрелец из прикрытия. В самый раз — с неба посыпались невесомые стрелы, застучали вокруг. Пара впилась в доски тележные там, где только что стоял. Ахнули обвалом пищали, потом забили вроссыпь — и золотая волна докатилась.