— Ещё?
— Больше нет.
— Даже странно, — процедил Кальт. — Я-то рассчитывал увидеть как минимум реактивный миномёт. — Он скрипнул зубами, с волчьей тоской посмотрел на графин, стоящий слишком далеко.
— Мне вас недоставало, эмпо-техник, гуманист с ведром металлолома и баночкой гвоздей… Где-то шлялись опять… набирались ума по тёмным углам. Так каков результат, мой бедный Йорген? В изобилии принесённых вами данных я прямо потерялся. Сразу виден комплексный подход, университетская школа… С кем же вы решили танцевать, бесталанный карьерист, — с художником или с Мартином, любителем честной игры?
— С вами.
— Ну… и ладно. Правильно. А это что?
— Подарки, — сказал Хаген. Он аккуратно перебросил оба пакета человеку, сидящему в кресле и попросил: — Не разворачивайте пока.
— Не буду, — помедлив, согласился Кальт.
***
— У меня тоже есть для вас подарок, — сказал он позже.
Проглянувшее солнце заливало золотом его глазницы, и стеклянные шпангоуты, и стену с неразличимым в белизне эстампом. Корабль вздыхал, томился, поводил боками; в графине бултыхались звёзды, а доктор Зима пил и не мог напиться. От высокой температуры поглощённая жидкость сразу же проступала росой и испарялась; это был кризис, но дело шло на поправку.
— Не хороните любимых раньше времени, — посоветовал Кальт, что-то заприметив. — А лучше поднимите-ка зад и возьмите вон, на тумбочке. Наденьте сразу, при мне. Зарубите себе на носу: теперь в этом вы будете и есть, и спать, умножать столбиком, любиться, упражняться… даже испражняться…
— Что это? — изумился Хаген.
«Это» выглядело как футболка из какого-то шелковистого, текучего материала. Бесшовная ткань ласкала кожу как машинное масло, вынутое из холодильника. Когда терапист заговорил, в его голосе определённо прозвучали горделивые нотки:
— Одежда мастеров, «лёгкая броня». Вентилируемый бронежилет на базе углеродных нанотрубок. Полифункциональная эластомерная мембрана, садится под размер и, между прочим, правит осанку. Не мнётся, не рвётся и отлично пачкается — как раз для вас. А ну-ка, примерьте!
Это была не просьба, а приказ, и Хаген повиновался. Прохладная броня прилегла к телу и словно приросла к нему, не сковывая и не сжимая, похожая на самый лёгкий в мире гидрокостюм из волшебной резины. «Я — обермастер!» — он выбросил ладонь — «хайль», изобразил апперкот — и костюм усилил и ускорил движения. Действительно, чудесная разработка. Неожиданно для себя он улыбнулся, и Кальт отсалютовал ему бокалом с утонувшей звездой.
— Вот так. Нам же не нужно, чтобы вы получили пистон из рогатки, когда будете в очередной раз дёргать за бороду бывших приятелей из «Кроненверк» и пылесосить окраины. Мы ещё поохотимся вместе, Йорг! Да-да, подберём упавшие карандаши, те самые, что вы вчера уронили. Знаете, как называется мат в два хода? Дурацкий мат. И я ничего не забываю.
Корабль тряхнуло. Хаген с ужасом смотрел в это гранитное, помолодевшее лицо. Терапист наблюдал за его агонией ярким, зачарованным взглядом естествоиспытателя.
— Вы никогда от них не отстанете!.. Вы… бронтозавр… тираннозавр… чёртов вы ящер!
— Захлопните рот, — спокойно сказал Кальт. — Теплокровное млекопитающее. Хотите воды? А впрочем, я всё выпил. Тогда просто посидите смирно и не устраивайте драм. Не знаю, что там происходит на вашей Луне, но жить вы будете по земным законам. Я ещё сделаю из вас мастера!
Он был страшен.
— Вы мне нужны, — сказал он категорично. — Со дня на день…
Схватив графин, он некоторое время разглядывал его на свет, потом шлёпнул по пульту, и когда в комнату заглянул Ридель, приказал: «Ещё воды!» Судя по скорости, с которой охрана выполнила его распоряжение, в «шлюзе» хранился запас необходимого.
— Я мог бы принести сам, — глухо сказал Хаген.
— А я вам не доверяю, — с натугой дыша, парировал Кальт. — Вашей обезьяньей породе… Вы меня отравите. Или того хуже — усыпите и выдадите лавочнику. Все идеалисты заканчивают подмастерьями в мясной лавке. А, эмпо-феномен? А ну-ка, подите сюда!
Даже сейчас, полыхая жаром как доменная печь, он не утерял способности искривлять пространство. Хаген не успел и моргнуть, как оказался прижатым лбом к оконному стеклу. Обезумевший кукловод держал его одной рукой, а второй набирал код, отпирающий верхнюю фрамугу. Наконец, защиты были сняты, рама приотворилась и в комнату хлынул звонкий морозный воздух, принесший с собой карусель роящихся снеговых мух.
— Хорошо, — бормотал Кальт, подставляя ветру грудь и щёки. — А, техник? Хор-рошо? Вон она, ваша Территория. Полюбуйтесь напоследок.
Сам он тоже жадно оглядывал заметённый двор, и лагерный аппельплац, огороженный железным терновником, — между блоками уже началось какое-то ворошение — чистили дорожки, а из трубы комендантского дома заворачивался кралей мирный обеденный дымок, — и пасмурные ряды кирпичных заслонов, за которыми горели отражённым серебряным светом суставчатые башни и штанги трансляторов.
— Перспективные планы. Вам, конечно, сложно понять, как они строятся, вы тоже бабочка-однодневка, но поверьте, они есть.
— Верю, — просипел Хаген. Говорить в стекло было неудобно, из-за расплющенного кончика носа голос звучал немного гнусаво. — Но… всё же, зачем я вам нужен? Для нейроматриц?
— Как вы скромны некстати, — весело сказал Кальт. — Ваши нейроматрицы уникальны, но давайте мыслить масштабнее. Через три дня, уже практически через два, мы сломаем Стену. И если миф насчёт вашего севера — не просто миф, то нас ждёт много интересной работы. Жизненное пространство и никаких проблем с плодовитостью! Я уже сказал — у меня на вас большие планы. На вас и фрау Тоте. Точнее, на ваше потомство. Ну что вы уставились на меня своими ясными глазами?
— Но… ведь…
— Да-да, я знаю. Саркофаг. «Так было, так есть…» А будет всё-таки по-моему! Как только я освою север и освою Территорию — а я смогу, я понял принцип, — всё изменится! Сначала север, потом юг — двойной аншлюс. А пока я тружусь над нулевым человеком, вы станете семенем новой расы. Почти натуральной. Ну, может быть, не слишком дальновидной, слишком эмоциональной, слишком… а, ладно, никто не совершенен!
Он издал задушенный смешок.
— Адаптация. Как вы умудряетесь выживать, техник? А ведь умудряетесь. У вас будет живучее потомство, принципиально новая, эмпо-устойчивая ветвь, а я смогу начать селекционные программы. Там, на вашем севере. На нашем севере. Слышите, Йорг, вместе — мы с вами — создадим нового человека.
— О Боже! — тихо сказал Хаген. — Боже… Боже мой!
Он мог бессмысленно и раз за разом повторять только это, потому что снова слышал звук — протяжный гудок и скрежет, свист и лязганье неудержимо несущегося в ночи экспресса, трубный рёв древнего, примитивного, но очень прочного, покрытого сталью и чешуёй механизма, — или всё же организма? — прокладывающего себе путь по рельсам обманчивого электронного времени. В висках гремело всё сильнее, он закрыл глаза и увидел расплывающиеся зеленоватые пятна, невыносимые как зубная боль.
О Боже! Боже мой!..
— Пока что здесь нет науки, — строго сказал доктор Зима. — Она будет, Йорг, дайте мне срок. А за неимением науки мы обойдёмся волей. Уж чего-чего, а её у меня достаточно! Верите?
— Да, — ответил Хаген. — Господи, ну да! Ещё бы…
И, помолчав, спросил:
— Айзек, а не хотите распаковать подарки?
_________________________________________________________________________________________
[1] Бешерунг — Bescherung — обмен подарками перед Новым годом и Рождеством, а также сюрприз
[2] "Враг я веселья, мрачен всегда" — реплика Хагена из "Кольца Нибелунгов" ("Гибель богов")
Глава 33. Безумные цветные сны доктора Зимы
Просто-напросто черничный сок!