Он зашикал, оглядываясь, и она опомнилась. «Пойдём отсюда!» — сказал он.
Зал общей практики был занят. Коричневый зал по обыкновению пустовал, но Хаген забраковал и его: СД и умельцы из сопровождения, наверняка, разместили здесь свою аппаратуру. По той же причине была последовательно отвергнута комната отдыха, консультационная, зал для медитаций и жилые комнаты сотрудников на втором этаже. Марта безропотно плелась следом. Хаген избегал смотреть на её опущенные плечи, опрокинутое лицо, ему хотелось выть от боли, от отчаяния и усталости — опоздал, опоздал! Он пока не знал, что случилось, но чувствовал, что произошло страшное, и ничего не будет как раньше, и вся затея с ресурсным центром обернулась или обернётся в ближайшем будущем новой катастрофой.
«Можно пойти на балкон», — предложила Марта. Удачная идея. Соприкасаясь локтями, как попугаи-неразлучники, они пристроились у хлипкой ажурной решётки и стали смотреть вниз — на вымершую от испуга улицу, круглосуточно заклеенные окна дома напротив, на оплывшие в своей послеполуденной праздности фигуры охранников и наблюдателей.
…Приличный посетитель потрепал Лотти по пухлой щёчке. А потом произнёс то, что показалось бессмыслицей — настолько сказанное не вязалось с улыбкой, с манерами гостя, его растерянным, хотя и несколько пластмассовым дружелюбием. Он произнёс слова, которые Марта даже сейчас не желала повторить — отчётливо, крепко придерживая Лотти за подбородок. Это были грязные слова, частью незнакомые, мерзко-физиологичные…
— Я понял, — сказал Хаген. — Продолжай.
А дальше ничего не было, сказала Марта, дальше было только то, что Денк толкнул его, чтобы он прекратил, а он выхватил пистолет, упёр его в живот Денку и выстрелил, это всё произошло рядом с кухней и там до сих пор стоит запах… и давай туда не пойдём, Хаген, не нужно туда идти я тебе говорю совсем ненужжжж…
Он стиснул её ладонь.
Я виноват.
«Опоздал, — думал он, перебирая тоненькие птичьи косточки её пальцев. — Упустил шанс. Надо было придушить его, пока он лежал там, похрипывая горлом, беззащитный и обезоруженный. Ведь это же так просто — в теории. Внутренний ограничитель, Пасифик, если я расскажу, они даже не поверят, что может быть так просто — ударом на удар, ведь это же в голове не укладывается — такая простота…»
— Хаген, — сказала Марта. — Они нас убьют. Всех.
Он промолчал.
— Ты не скажешь, что всё будет хорошо?
— Не будет, — ответил он, тяжело выталкивая слова. — Но я постараюсь остановить. Их.
— В одиночку?
Он опять промолчал.
В воздухе реял какой-то гнилостный запашок, которого раньше не было. Моросил дождь. Ребята из сопровождения отмерли и принялись медленно вышагивать по улице туда-сюда, шерочка с машерочкой, подняв воротники. Они были отлично вооружены и абсолютно бесполезны против самой реальной, самой коварной из угроз. Марта издала тихий звук, похожий на поскуливание, и он понял, что она плачет.
— Помнишь, я сказала, бывают времена, когда нужно что-то делать? Я сказала глупость. Делать «что-то» — означает провалиться, сразу или чуть погодя. Ты был прав, нам не нужно было спешить. Или уж доводить до конца — не скрываясь, громко, с самосожжениями, транспарантами, публичными заявлениями, всем скопом, разом…
— Вам бы не дали.
— Мы бы не стали. Только не я. Я бы испугалась. Я всё-таки трусиха, самая обыкновенная, что бы мне понять раньше… Какие мы хлипкие, расквасились от первого нажатия. Этот твой друг… он сказал, что ищет героев. А здесь их нет.
— Он мне не друг.
— Он выглядел, как твой друг. Вы чем-то похожи.
«Неправда», — подумал он. Но произнёс другое:
— Пасифик. Вы поспешили из-за того, что я сказал о Пасифике.
— Нет, — возразила Марта. — Ты не должен так думать. Я — мы — уже не очень верим в Пасифик. Нет, я верю, как в сказку, да нет, не верю — знаю, ведь ты же стоишь передо мной, но мне кажется, что Пасифик обманул и тебя. Ты больше не улыбаешься, Хаген. Они что-то сделали с тобой. Если есть хоть какая-то ниточка, какая-то связь, спроси тех счастливцев, что живут в Пасифике, почему они позволяют всему этому происходить? Может быть, они решили тебя наказать?
— Наказывают в Райхе, — сказал он. — В Пасифике никто никого не наказывает. Никогда.
— Может, они делают это чужими руками?
— Да нет же, — горячо возразил он. — Нет, нет и нет! Нам кажется отсюда что-то дурное, враждебное, тёмное, искажённое расстоянием. Мы начинаем подозревать, обвинять, греметь оружием — но это всё здесь, а там ничего нет. Я помню совершенно точно, знаю это, как знаю самого себя!
На мгновение он даже забыл, где находится, подхваченный то ли чувством, то ли воспоминанием о нём. Превратился в антенну и действительно уловил сигнал: прерывистое Морзе в беззвёздной черноте, мерцающий проблеск, промельк, то пропадающий, то возникающий, пип-пип-пип…
Мысль — это радиоволна, я могу принять её без рации, напрямую…
Он хотел бы передать, перелить свою уверенность, но его рука сжимала пустоту. Лицо Марты было застывшим и отчуждённым.
— Я постараюсь вытащить вас. Физически или хотя бы из-под колпака. А потом мы начнём опять — продуманно, осторожно, исподволь. Без опрометчивых шагов. Мы продумаем программу и будем следовать ей, настойчиво и планомерно.
— Наверное, ты хороший человек, Юрген Хаген, — сказала Марта. — Я уверена, что хороший. Но когда вижу тебя среди них, в форменной одежде то ли техника, то ли солдата, с этим браслетом на запястье, с этой татуировкой, с этим демисезонным выражением лица и зимними глазами, то не могу отличить от них, и тогда начинаю думать, что ты жестоко обманут, или, наоборот, жестоко обманываешь, или всё сразу…
Она передёрнулась, обхватила себя за плечи. Ей было холодно в насквозь промокшем платье, облегавшем фигуру как саван.
— Да ведь это же замкнутый круг! — взорвался он. — Когда я начинаю действовать рационально, то становлюсь мерзавцем. Когда следую побуждениям, становлюсь мерзавцем вдвойне. Я понимаю, когда меня бьёт Франц. Но когда бьют свои! Ты предлагаешь сдаться? Хорошая вещь — Сопротивление, спасает до первого синяка. Ты правильно сказала, здесь нет героев. Вы не сможете сдаться красиво, вас препарируют как лягушек, выпустив кишочки, и никто не услышит вашего писка. Либо вы танцуете со мной, либо…
— Либо? — тихо повторила она. — Танцуем? О чём ты говоришь, Хаген?
О чём я говорю?
«Как бы я хотел вернуться! — подумал он. — И забыть начисто. Обратиться в чистый лист бумаги. Стать как Инженер. Не слышать, не видеть, не понимать намёков. Заплатил бы любую цену. Вот она правда, а вслух я скажу другую. Потому что я, наверное, хороший человек, Юрген Хаген».
— Я свяжусь с Пасификом и заставлю дать мне точный ответ. Нет, заставлю помочь нам, чего бы мне это не стоило! Вытрясу помощь, если понадобится! Ты мне веришь, Марта, веришь?
— Тебе я верю, — сказала она. — Пока верю. Но боюсь, тебя обманули. А вместе с тобой и всех нас.
***
На полдороге к Альтбау он приказал остановиться. Илзе нахмурилась, однако не стала спорить, завела машину в пустынный дворик у старого Дома Народа. Заглушила мотор. «Зачем мы здесь? — спросила она настороженно. — Мы ещё успеваем. Вы хотели посмотреть, как работают кайрос-менеджеры…» «Такие же бездари, как наши», — сказал Хаген. Он подавил дрожь, но Илзе что-то ощутила, взглянула с тревогой: «Вам плохо?» «Да, — сказал он. — Да, мне очень плохо», и когда она потянулась пощупать ему виски, — по привычке медсестёр Хель не доверяя приборам, — тяжело, по-медвежьи облапил худенькое тело.
«Что вы?» — воскликнула она скорее весело, чем возмущённо. «Помоги, — позвал он. — Илзе! Илзе!» и притиснул её ещё сильнее, а его предательская левая, действуя совершенно автономно, прижала к оголившемуся участку кожи чуть ниже шеи миниатюрную шприц-ручку и нажала на кнопку. «Что вы? — изумлённо переспросила Илзе, отталкиваясь от его груди. — Что же вы дела…» Её зрачки сузились, а потом внезапно растеклись на всю ширь невидящих глаз. «Илзе, — повторил он уже тише. — Ах, Илзе…»