Вообще проблема вентиляции была одной из самых насущных проблем для всех старых, плохо проветриваемых помещений «Абендштерн». Изначально лаборатория строилась под терапию, а уже потом расползлась вширь и, главным образом, вглубь. По слухам, вентиляционная система подвала была спроектирована таким образом, чтобы одним поворотом вентиля можно было заполнить ядовитым газом все помещения либо секции по отдельности. Аналогичный механизм имелся и на верхних этажах. Создавая что-то, Кальт сразу же закладывал возможность его молниеносного уничтожения.
В подвале же находилась и «нулевая секция», предназначение которой до сего дня было покрыто тайной. Не совсем ясным оно осталось и теперь. Нулевой человек. Какие-то опыты с памятью? Участие в них Франца добра не сулило. Хаген представил насмешливое лицо охотника, снайперский прищур горящих ненавистью глаз, отлично вылепленные губы, сложенные в вечной усмешке, — представил и чуть не сошёл с ума, проникнувшись сознанием того, что всё потеряно. Пара-тройка карандашей? А вот и нет, Франц вознамерился переломать их все до единого!
Хаген отшвырнул головоломку и приблизился к монитору с намерением вывести и ещё раз изучить карту. Теоретически нулевой этаж должен был соприкасаться с подземными коридорами, выводящими во вспомогательные постройки. Коммуникации «Абендштерн» были настолько разветвлёнными, что даже старожилы предпочитали лишний раз набросить пальто и напрячь ноги, чтобы перебежать из корпуса в корпус.
Разумеется, вход в систему был запаролен. «Твою м-мать!» — выразительно сказал Хаген.
И увидел ключ-карту.
Любитель простых, эффективных решений, Кальт давно обзавёлся лабильным мультичастотным идентификатором, позволяющим небрежным движением пальца открывать все помещения «Абендштерн». Карту он носил с собой как закладку, и теперь она торчала из записной книжки, от использования которой терапист никак не мог заставить себя отказаться.
От любопытства кошка сдохла…
«Давай! — шепнул Хаген, проводя полоской через считыватель. — Давай, лапушка! Давай, сволочь!» Если он правильно понимал чертежи и психологию проектировщика, кабинет был напрямую соединён с «нулевой секцией». Никакой фрактальной геометрии. Кальт обустраивал пространство под себя и не желал терять время впустую.
Лапушка дала. С колотящимся сердцем Хаген ступил в зеркально-серый, усеянный хромированными точечными светильниками коридор. Дверь за его спиной мягко закрылась.
Глава 19. Нулевой человек: практика
Коридор уводил в никуда, но делал это так незаметно, так мерно и поступательно, что Хаген чуть не задремал. Квадрат за квадратом, мерцающая плитка, жужжание невидимых пчёл в решётчатых ульях да стук шагов, ритмичный и чёткий, тукающее ядрышко в орешке сердца.
Мне снится сон.
Впереди уже виднелось освещённое голубоватой лампой просторное помещение с полупрозрачными перегородками, с какими-то сложными составными конструкциями, вроде многоярусных тележек, нагруженных никелированными биксами и ветошью, а он всё никак не мог выбраться. Ноги отяжелели, к горлу подступала тяжесть. Наконец, он совсем остановился, держась за стену, всматриваясь вперёд напряженно и разочарованно, как путник, затерянный в пустыне, измеряет взглядом волнистые песчаные гребни, иссечённые ветром загорбки дюн, преграждающие путь к очередному миражу.
Сон. Просто сон.
«Я тоже сон, — подумал он, внимательно рассматривая ладони, исчезающие, расходящиеся куриной вилочкой линии, как будто в них скрывался ключ ко всему происходящему. — Меня нет. С каждым днём всё меньше. Оловянный солдатик, пешка, группенлейтер? Я не дома. А Кальт? Он тоже… тоже нет…»
Как ни странно, эта мысль — верная ли, ошибочная ли — подбодрила настолько, что он смог оторваться от стены и зашагать, постепенно разгоняясь.
Не дома, так что же? Дом там, где мы. Жизненное пространство. Вот новое жизненное пространство, — секционный зал со столом для вскрытия, снабжённым резиновым шлангом и приспособлениями для фиксации. Я это видел и видел не однажды. Где? Нигде. Ложная память.
Рассуждения сплетались, текли нехотя, тугоподвижно, он не шёл, а плыл, скользил и сквозил в знакомом-незнакомом холодном мире. Запах хлора, спирта, формалина, масляной краски и ещё — тошнотворно-сладковатый, гнилостный, жирный, оседающий на коже, одежде, волосах…
Стол. Они в Пасифике думают, что стол это стол, прямоугольник и четыре ножки, дерево с глазком отпиленного сучка, царапины, капли смолы, будем пить чай, передайте, пожалуйста, сахар, накренившийся от порыва ветра старый бук и первые капли на скатерти. С-т-о-л. Всё сущее меняет значения. Вот стол — он дотронулся и вздрогнул, до того неприятно-ледяным показалось прикосновение — нержавеющая сталь, мойка и дренаж, всё блестящее, натёртое, обработанное, готовое к эксплуатации. Неопровержимая реальность. И захочешь — не усомнишься. Можно успокаивать себя, что всё — иллюзия, майя, плод воображения, что субъективный опыт как барашки на глади озера, дунь-плюнь и нет ничего, развеялось, растаяло бесследно — и всё лишь до тех пор, пока не окажешься сам лицом вверх, затылком на холодном, жёстком, до отвращения материальном, пока не взглянешь в возносящийся далёко равнодушный потолок с чёрными прожекторами и чёрной же пружинной паутиной электрического кабеля… Поневоле задумаешься: как же так может быть, что стол для вскрытия реальнее, чем я?
Да нет же, нет! Я не хочу!
Он задохнулся от резкого, спазматического, всепоглощающего страха. Всё, что было раньше: любопытство, бравада, отстранённое, уверенное в своей безнаказанности дуракаваляние, навеянное кальтовской анестезией, — оказалось безжалостно сметено дурнотой, от которой подгибались колени, а мышцы и кости превращались в стекловату. «Обделаюсь сейчас, — подумал он, стуча зубами, признал без порицания, как почти свершившийся факт. — Господи, да он же меня убьёт!»
И как всегда, оказавшись глубоко внизу, почти погребённый под тяжестью тёмных вод, оттолкнулся ото дна и начал всплывать — засопел, стиснул зубы и пошёл, попёр вперёд на звук голосов. Нащупывая кобуру и убеждаясь в её полновесности, заставляя себя убрать руку, придать обычный, серо-застиранный вид. Техник-исследователь, заготовка-болванка, эмпо-группенлейтер, забрёл по делам, на огонёк, кое-что уточнить у своего куратора…
Из беседующих он признал только Шольтца. Второй, полный терапист с лысой, непропорционально большой головой, воззрился с удивлением и подался вперёд, открыл было рот, намереваясь остановить, но Шольтц опередил его, спросив:
— Ну как, утряс проблемы с Йегером?
— А разве он не там? — спросил Хаген, кивая на дверь операционной.
Голос прозвучал сипло и хрипло, и на лице Шольтца тоже отобразилось удивление.
— Нет, пошёл за следующими.
— А там кто?
— Там занято, — влажно пришепетывая, ответил незнакомый терапист. — Просили не мешать. Вы бы…
— Ничего, — сказал Хаген. — Я на минутку.
И толкнулся вперёд, не давая им опомниться.
***
Уже в предоперационной он понял всё, но продолжал идти по инерции, расширив глаза, как будто невидимая сила тащила его на верёвке туда, откуда раздавался сверлящий неумолчный визг и всхлипывание сквозь страшный захлёбывающийся кашель. Кто-то белый бросился к нему, но он оттолкнул протянутую руку и, когда что-то схватило за локоть, так же механично, машинально ударил назад и попал, но поскользнулся на гладком полу и ввалился внутрь, хватаясь за первое, что пришлось под руку — шаткий столик с инструментальной мелочью, запаянной в стерильных пакетах.