— Ягнята так жалобно блеяли, что сердце разрывалось, — откликнулась его жена и взялась за сердце. Чабан продолжил рассказывать, с каким трудом им удалось успокоить отару и загнать овец в тесные пещеры. Острые скалы рвали одежду. Потом струи воды стали проникать сквозь трещины в пещеры, и тогда горцы снова вывели отару и укрыли ее за скалами — там по крайней мере был заслон.
— Мы зажгли фонари, — сказала женщина, чтобы им не так страшно было, они ведь все понимают — и доброе слово, и ласку, как дети…
У ног женщины крутились ягнята, тыкались мордочками ей в колени, от их шерсти шел пар. Она протянула руку, взяла одного из них, положила в подол и погладила большой исцарапанной рукой. Ягненок вздохнул, как ребенок, выслушавший страшную сказку и успокоился у нее на коленях. Люди засуетились, делать им здесь было нечего — стадо спасено, горцы живы, для новых загонов найдутся и камни, и жерди, и солома. Председатель подошел к горцу, снял с себя добротный городской пиджак и накинул его на голые плечи чабана. А женщины впервые пристально поглядели на горянку и увидели, что она молода, красива, что глаза у нее черные и блестящие, что есть в ней что-то особенное, чего они до сих пор не приметили. Они сосредоточенно молчали, силясь подыскать самые верные слова, чтобы выразить все то, что им довелось почувствовать здесь, на этом холме.
Студент с шестого этажа
Сверху, из окна шестого этажа, лучше всего было наблюдать, как приходит весна. В этот год, последний для него в Софии, весна наступала медленно, она прикасалась к сливам, и те вспыхивали одна за другой бледными огоньками цветов. Студент только что сдал государственный экзамен по литературе. Он все еще не мог успокоиться и ходил взад и вперед по комнате размеренным шагом. В такие отшельнические часы он часто бросал взгляд в окно. Иногда шел дождь, небо прижималось к земле, и комната наполнялась дремлющим желтым светом. Студент бросался на кровать и, уткнувшись лицом в жесткую деревенскую подушку, принимался мечтать. Он растворялся в этой головокружительной тишине, которая напоминала тишину вечернего леса, где нежная листва едва распустилась, а тропинки оголились, чтобы их могли видеть влюбленные. Он мысленно брел по такой тропинке, и ему было все равно куда она ведет. Лишь бы он шел не один. Странным бывает одиночество для некоторых людей, особенно если они заперты в четырех стенах. Студент вырос в деревне, неподалеку от их дома простирался вот такой лес, в котором таилась скорбная тишина.
Комната на шестом этаже была маленькой, со скошенным потолком. На кровати лежала кошма, которая пахла детством. Под столом стоял ободранный, видавший виды чемодан, — он успел послужить обоим его братьям. В углу тускло поблескивала печка, в эти теплые весенние дни она казалась старой, ненужной вещью. Да, в этой комнате не было ничего интересного кроме окна. Из него студент мог видеть не только город и горы, но и полоску горизонта, словно выкованную из меди. Эта полоска была его личным открытием. Все могли видеть — и, вероятно, видели — улицы, дома и горы, а этот кусочек горизонта принадлежал только ему. Он вглядывался в него до тех пор, пока не начинали слезиться глаза. Иногда горизонт казался таким отдаленным, таким «пустым», что он отворачивался. Это случалось в те вечера, когда свидание было «несчастным». Если же студент чувствовал себя счастливым, он забывал о горизонте, взгляд ему застилал ее образ, а сердце заполняла любовь. Он принимался рассматривать свое лицо в маленькое зеркальце. От деда-крестьянина он унаследовал широкие скулы и большие сильные руки пахаря. Густые брови чертили свою упрямую линию, а голубые глаза глядели пытливо. Не очень-то красивое лицо. Студент спрашивал себя, чем заслужил он нежность этой девушки, и тотчас находил утешительное объяснение: иногда больше всех получает как раз тот, кто этого не заслуживает. Трое добивались ее благосклонности — острили, звенели шпагами, выслеживали друг друга. Выиграл он — четвертый. Но, насколько выиграл, покажет будущее. А будущее уже становилось настоящим. Через два дня студент покинет город, чтобы стать учителем сельской школы. Старый учитель был болен, и необходимо было поторопиться с отъездом. Он будет жить в маленькой комнате, где ее пианино даже негде поставить.
Он нарочно медленно, аккуратно упаковал книги и учебники — чтобы как-то убить время. Сегодня вечером они встретятся у нее дома. Студент не любил такие встречи на глазах у людей. Он садился на свое обычное место возле столика с альбомами и принимался рассматривать снимки — спокойный, немного усталый человек, листающий страницы старого семейного альбома. А, в сущности, это были часы испытания. Она делала вид, будто равнодушна к нему, и почти не замечала его. Так уж она была воспитана. От этого он чувствовал неловкость и смущение. Его душила непонятная тоска, а надежда стать когда-нибудь великим поэтом — что было для него смыслом жизни, — исчезала… В этот вечер им необходимо было побыть вдвоем, столько слов еще не сказано. А время уже наступило. Студент вымылся над чугунной раковиной, побрился и старательно, не торопясь, выгладил брюки, доставшиеся ему в наследство от старшего брата. Затем он снова подошел к окну и окинул взглядом город. Кроны каштанов казались спустившимися на землю зелеными облаками. Уличный булыжник, отполированный колесами троллейбусов, казался отлитым из железа. Он по нескольку раз в день ходил по этой железной дороге, это была его дорога. И горы принадлежали ему. Сияние заснеженных вершин проникало по ночам в его комнату, наполняя ее призрачными сугробами. Он отыскал глазами свой кусочек горизонта, красный от заката. Диск заходящего солнца был таким багряным и круглым, что ему захотелось ударить в него, как в гонг…