— Втирают! — воскликнул секретарь. — А может быть, ты просто не знаешь деревни? Ты сам-то пахал когда-нибудь, сеял?
Ивко приподнял тонкие брови и горько усмехнулся с видом незаслуженно обиженного человека.
— Я изучал сельскохозяйственные науки в училище, — вежливо ответил он, — знаю, сколько белков содержится в килограмме ячменя, знаю, какой прирост должен давать за сутки теленок…
Секретарь молча смотрел на паренька, которого государство с такой материнской заботливостью посылало учиться и в училище, и на курсы. Потом он откинулся на спинку стула, и на его губах появилась мудрая, немного грустная улыбка.
— Счастливый ты человек, братец, — произнес он, — а мне вот вспоминалось былое. Лет пятнадцать назад мы не были людьми учеными, а нам вверяли большие государственные дела… Да, что и говорить, трудновато приходилось…
Парень повернул свое худое, заострившееся лицо к окну, и, глядя на белую пряжу редких облаков, произнес, страдальчески морща лоб:
— Мы отвечаем за животноводство, за полевые работы, культмассовые мероприятия, за образование и еще бог знает за что, а у вас была одна забота — создавать кооперативные хозяйства. Мы завалены работой, а вы…
Стул заскрипел, секретарь всем корпусом повернулся к инструктору — давно с ним так дерзко не разговаривали. Сердце его сжалось от боли и обиды — обиды за свое поколение, которое не щадило сил, если надо было, жертвовало жизнью в тяжелые дни первой пятилетки. К тому же Ивко ловчил — хотел замазать свои ошибки, выйти сухим из воды.
Секретарь открыл было рот, чтобы отругать зарвавшегося юнца, но вдруг почувствовал себя таким старым, таким умудренным рядом с этим парнем, что замолчал и дрожащими руками стал перебирать лежащие на столе бумаги. В кабинете воцарилось неловкое молчание. Воздух за окном был исполнен голосами, звуками шагов, казалось, весь город вышел на улицу. Зазвонил телефон. Секретарь поднял трубку и услышал голос жены.
— Иду, — сказал он, — через несколько минут буду в парке. — Нет, не опоздаю…
Он повесил трубку, мельком взглянул на инструктора и удивился: парень строго смотрел ему в глаза, и секретарь почувствовал, что тот не хитрит, а искренне уверен в том, что никто не загружен, как он. Взгляд секретаря посветлел, на его сухих губах появилось подобие улыбки.
— По-твоему основать кооператив не бог весть какая трудность? Да?
Ивко Младенов храбро кивнул. Секретарь покачал головой и, вспомнив что-то, улыбнулся грустно и немного насмешливо.
— Я знаю одного человека, который в то время был инструктором, таким же молодым, как ты. Только он носил кепку, а вместо пера — цветочек. Перед тем как стать инструктором, он был сапожником. После Девятого сентября он пошел работать в околийский комитет, а там — по деревням, в старой одежонке, со справкой об окончании трех классов.
Секретарь закурил. Ивко не стал задавать вопросов, он слышал, что секретарь молчалив, скрытен, скуп на излияния, на совещаниях говорит мало, только о работе, никогда никому не рассказывает ни о себе, ни о своих близких…
— Район этого инструктора походил на твой, — продолжал ровным голосом секретарь, — был богат пахотными землями, дубовыми лесами и пастбищами. Большинство крестьян были зажиточными, предприимчивыми, знали толк в земледелии, кроме того занимались и бочарным делом. Они стояли за свой, личный интерес, били детей за сломанное тесло, из-за кривого гвоздя враждовали годами. Среди них-то и начал работать инструктор — без клочка собственной земли, без крыши над головой, уверенный в себе, решивший доказать людям, на что он способен, убежденный, что нет ничего легче, как основать кооператив. Он воображал, будто поговорит с людьми, и те тотчас поймут, в какой темноте они жили… И уверяю тебя, этот инструктор никогда не заботился о личных удобствах. Чтобы не зависеть от других, он привез с собой торбу с черствым хлебом — ел его, размачивая в воде. К этому он привык в тюрьме. А дела шли плохо. Чтобы заслужить расположение крестьян, узнать их ближе, он стал работать с ними в поле, и хотя руки его привыкли к труду — ведь он был сапожником, он уставал до изнеможения. И все же он устоял, стал крепким, как ремень из дубленой кожи, привык к мотыге. Сердца людей начали раскрываться, и кооператив был создан. Но наиболее зажиточные крестьяне остались в стороне, заботились о своем добре, важничая и насмехаясь. Главарем среди них был Лишко, мужик расторопный, середняк, одаренный талантом земледельца. Все равнялись по нему — начнет сеять, сеют и другие, отправиться жать — за ним все село. Нрав у него был крутой, независимый, на инструктора он смотрел свысока, насмешливо спрашивал: