Миче лежала на траве и наслаждалась смущенным, усталым лицом своей подруги. Она не могла примириться с тем, что портреты ее сменщицы — некрасивой старой девы — все время помещают в газетах, тогда как она, черноокая красавица, попала в газету только один раз, да и то ее лицо на снимке было размером с булавочную головку — тогда Надка была бригадиром и сфотографировали всю бригаду.
— Сыграем свадьбу, — повторила Миче, — и тогда я брошу трактор. Все нутро перетрясло, ни чистой воды не выпить, ни чистого хлеба не поесть…
— Какой он из себя? — спросила с любопытством повариха. Миче подняла руку, словно собиралась нарисовать портрет жениха.
— Глаза большие — вот такие. Волосы черные, и сам он черный, как ворон…
Она закусила губу, чтобы не рассмеяться, а ее рука скользила по синему небу, где клубились легкие облака.
— Он с бородой длиннющей, как… нет, не скажу, какой длиннющей… Усы у него закручены, как бараньи рога.
— Усы! Глупости! — холодно прервала ее Надка. — И что я тут зря время теряю, лучше заняться трактором! Пахать буду. Нужно, чтоб все было в порядке.
Миче села и так же холодно посмотрела на осунувшееся Надкино лицо.
— Я возвращаюсь в село… Можно завтра начать вспашку… Ты — днем, я — ночью…
— Ты иди, — ответила Надка и легко поднялась, — А я начну. И завтра целый день буду пахать.
Миче разозлилась. Ее раздражали это упорство, эта жадность к работе, эта нечеловеческая выносливость, скрытые в сухом, жилистом теле Надки. Она не любила и не понимала ее точности, расчетливости и часто со злорадством утешала себя тем, что Надка так и останется старой девой до конца своей жизни. Все ее интересы — трактор, вечно молчит, а ходит прямая, словно стянутая болтами и смазанная маслом… И что случится, если они начнут пахоту завтра — земля не убежит… Пошли бы в село… там и кино можно посмотреть и по улицам пройтись. Давно нормального лица не видела, одна повариха маячит перед глазами; вот и сейчас уставилась, как баран на новые ворота. Собирается, как положено более взрослой и опытной женщине, учить ее уму разуму.
— Раз решила обзавестись семей, посидела б дома, кое-что пошила… Моя дочь вот уже пять месяцев головы от шитья не поднимает.
— Пусть себе шьет, — сказала Миче, встала и вызывающе выгнула свое гибкое, как лоза, тело — его не могла обезобразить даже самая грубая одежда.
Надка пошла подлить масло в мотор. Мутная зеленая струйка бесшумно вытекала из воронки. Девушка подождала, пока все стечет до последней капли. Ее глаза беспокойно шарили по голому полю — она прикидывала, сколько успеет вспахать до рассвета, как лучше повести трактор, чтобы сэкономить побольше горючего. Она завинтила крышку и зашагала в поле… Земля возле речки была рыхлой, песчаной, здесь можно было пахать двумя плугами. С этой податливой, хорошей земли совсем недавно сжали вику, и теперь над ней как вздох облегчения дрожало легкое марево. Затем, после этих двадцати гектаров начиналось опаленное солнцем жнивье, здесь жали вручную. То тут, то там уныло торчали обезглавленные стебли ячменя. И вдруг по этой желтой пустыне проскакал зайчонок с прижатыми к голове ушами. Надка сокрушенно смотрела на огромное поле — его нужно было вспахать и засеять кукурузой.
Девушка вернулась к трактору, подняла с земли куртку, которую она расстелила перед тем, как сесть на траву, захватила кувшин с водой и положила в небольшой мешочек хлеба и сала. Потом она включила мотор и стала напряженно соображать, как избавить машину от лишней работы. Трактор глухо, по-старчески, охнул и пополз по мягкому коричневому половику, тянущемуся вдоль берега реки.
Да, такую землю пахать — одно удовольствие. Лемехи, заточенные от самого прикосновения к такой земле, оставляли за собой длинные прямые борозды, на которые опускались смешные длиннохвостые птицы, прилетевшие с находящегося по соседству кладбища. Надка видела кладбищенскую ограду — коричневую, похожую на ветхую рогожу. Солнце склонялось к западу, ветер переменил направление и теперь дул ей в лицо. Она ненавидела этот ветер, от которого трескались губы, грубела кожа. «Куплю помаду», — решила Надка, и внезапно увидела зайчонка. Возможно, это был другой зайчонок… Он смешно подпрыгивал, и пушок на его брюшке блестел в лучах заходящего солнца. Заглядевшись на это белое нежное пятнышко, Надка мечтательно улыбнулась. Она вспомнила белую, бледную кожу парня, испещренную синеватыми жилками, словно он рос в комнате без окон. Надка ревниво закусила губу — вот уже два месяца, как ее бросает дрожь при каждом его случайном взгляде, как она наблюдает за ним украдкой, стараясь ничем не обнаружить своего интереса. Но, слава богу, никто не может запретить ей думать о нем, мечтать, никому не дано проникнуть в ее сокровенные мысли!