— А со званием что станем делать? — поинтересовалась одна из баб, приподняв большую голову. — Тащим его, как муравьи цельное зерно, а дотащим ли…
— Наобещали, — робко откликнулась другая, с искалеченной, сухой как палка, ногой — она все подставляла ногу солнцу, веря, что то ее исцелит.
Радулка, свернувшись калачиком, прислушивалась к разговору. Бабы оживились, раскудахтались, как курицы. И вправду, наобещали, но еще есть время все обдумать, оценить со всех сторон… Распалили их тогда похвалами, а потом стали ковать, как железо, и гнуть в нужную сторону — вот и получилось…
— Сын у меня пойдет в школу, — деловито сказала первая баба, — в лепешку расшибусь, но выучу его… Мой дом, что кукушкино гнездо. Ни до чего руки не доходят…
Ее горячо поддержали — у всех были дети, да и мужья — не лучше детей. Зима на носу, нужно кое-что связать… Где взять время на чтение, на перевоспитание? Как стать примером для других?.. Все у них есть, новые дома поставили, не грабежом добро нажито, а потом и кровью… Зачем надрываться? Ну пообещали, так ведь не топором же отрубили — в этой кутерьме кто слышал об их обещании, а кто нет… Пусть все остается как есть. План они перевыполнили, письмо написать могут, газет читают…
Женщины замолчали, повернув лица к Радулке.
— Да, — сказала она и тяжело поднялась. — Посмотрим.
По-разному можно было истолковать ее слова, но сейчас не хотелось раздувать огонь из тлеющих угольев. Поэтому они встали и, растянувшись вереницей, пошли к селу, заведя разговор о том о сем. Окончился еще один тяжелый день. Только баба с больной ногой молчала, смотрела перед собой и прихрамывала больше обычного.
Быстро, как колесо прялки, закрутились дни, рощица пожелтела, дыхание ее превратилось в белый туман. В домах стало холодно, запахло свежей побелкой, овечьими шкурами, подогретой ракией. Многие праздновали новоселье — с балконов вторых этажей хозяйки приветствовали многочисленных гостей. Голоса гулко звучали в еще необжитых комнатах, и в этом была своеобразная прелесть. Получили деньги, они придали людям гордости и уверенности, потом их потратили на мебель, которую втаскивали в дома через окна. Над всем, сверху, звучал голос хозяйки, отдававшей распоряжения, его слышало чуть не все село. И это было еще приятнее.
После жизнь пошла своим чередом. Парк затянулся сеткой дождей, все засели в своих домах, село опустело, как осенний сад. Осень присела у родника с минеральной водой и распустила свои мокрые поредевшие косы. Родник журчал жалобно, словно плакал, женщины наполняли кувшины, пили, высоко запрокидывая их над головой. Прошел слух, будто по ночам в глухой час стало являться видение в женском облике, оно топало ногой в одном и том же месте — то ли клад указывало, то ли предвещало появление нового родника… Видел ли его кто — неизвестно, но зато однажды утром все село узрело выходящую из автобуса молодую журналистку. Целую неделю прожила она на квартире у Кашымовых, вставала вместе с бригадиром рано, еще затемно, и отправлялась в поле.
— Ходит за ним по пятам, как молодуха, — шептались бабы из Радулкина звена. — Посмотрим, как отнесется к этому Кашымова… Ей палец в рот не клади.
Кашымова спокойно сидела дома, бабы же, привыкшие к тому, что о них много говорят и хвалят по радио — а один раз об их дружном звене даже в газете писали, — обиженно поджали губы и стали ждать, когда же к ним явится журналистка. Но та вскоре уехала, а через неделю все село читало репортаж о бригаде Кашымова — о том, как трактористы живут в поле, как едят за большими деревянными столами, сидя плечом к плечу, как братья. В газете был и снимок — на нем пареньки походили на стаю воробьев, опустившуюся на просторную ниву, ловкие, черные, как чертенята. Они экономят горючее, и даже по ночам не сходят с тракторов. Журналистка не жалела слов на похвалу, пророчила им большие успехи, а в конце репортажа намекала, что с другими звеньями коммунистического труда дела обстоят не совсем благополучно… Каждое утро сельский радиоузел извещал о том, где пашут трактористы Кашымова, и в их честь пускал самый оглушительный марш.