— Выключи, — морщась, просил Костадин. — Не бог весть какое чудо эта бригада. А провожают, словно на поле бою… Мир завоевывать.
Радулка гремела посудой у раковины и старалась перевести разговор на другую тему. Каждое утро она выходила со звеном в поле, возвращалась рано, подолгу стояла перед зеркалом. Мазала лицо кремом и сурово смотрела на обветренную кожу, на редкие морщины — одна из них пересекала лоб. Радулка проводила по ней рукой и кривилась как от боли. Она ревниво следила за тем, что скажут о бригаде Кашымова, а радио не жалело слов. Слушая, Радулка замирала перед зеркалом, потом протягивала руку и долго, как слепая, нащупывала кнопку. Она выключала радио, и двухэтажный дом заполняла глухая тишина. По небу плыли желтые, словно сера, облака — казалось, их выпустили из ада. Радулка смотрела на них со злой радостью — польют дожди, затопят все, и люди попрячутся в домах. Какой сумасшедший станет пахать по колено в грязи…
Но дожди не полили, и Радулка повела свое звено заканчивать работы. Они очищали виноградники, а в свободные часы собирали хворост для растопки. И однажды после полудня, в теплый, но туманный день, перед бабами, собиравшими в передники сучья, предстал бригадир Кашымов. Они встретились в роще, за голыми деревьями голубел свежевыкрашенный фургон трактористов. Кашымов поклонился бабам, словно те были царскими дочерьми, превращенными злым волшебником в простых крестьянок.
— Здравствуйте, — поприветствовал их Кашымов, — очень приятно такое соседство… Как здоровьице?
— Не беспокойся, живы-здоровы, — ответила женщина с большой головой. — Да ты что, уж не сломался ли в пояснице, что не можешь разогнуться?..
— Спина у меня здоровая, — засмеялся Кашымов, — просто выказал я вам свое уважение… Радулка, как же со званием?.. Или только на словах…
— Ты над чужой могилой не плачь, — сухо заметила Радулка. — И без звания проживем…
— Прожить-то проживете…
— Нам и так не плохо. Целый день роемся в земле, и все у нас есть. Даже внуки помнить будут…
— Ну, раз даже внуки… Поступайте, как знаете.
Бригадир круто повернулся и размашисто зашагал прочь, словно шел завоевывать мир. Немного погодя бабы услышали рокот моторов и голоса парней, издали похожих на их сыновей. Пожужжав еще немного, трактора смолкли. В роще стало очень тихо, было слышно, как потрескивают деревья, как отрывисто, словно работая пилой, точит клюв какая-то птица. Бабы молча кидали на телегу сучья — черные, блестящие от соприкосновения с туманом. Им казалось, что они одни на этой равнине, а может, и в целом мире, погруженном в молчание. Они нагрузили телегу и пошли за ней, сосредоточенные, хмурые, не глядя друг на друга, словно в телеге лежал мертвец, а не сучья для растопки.
— Неладно что-то получается, неладно, — повторяла хромая баба, упрямо отказываясь сесть на телегу. Никто не поддевал друг друга, как обычно, не шутил, не напевал, чтобы отвести душу. Никто не останавливался, чтобы подождать отстающих, каждая шла сама по себе и чувствовала себя старой, немощной и никому не нужной. Радулка шагала рядом с телегой, куталась в шерстяной платок и злилась на хромую, которая шла за ней по пятам, как совесть… Вошли в село, никто не перекинулся с ними ни единым словом, ни о чем не спросил. Словно они были не видимыми для людей призраками…
Бабы молча разбрелись в разные стороны, а телега покатила к скотному двору. Радулка громко хлопнула калиткой, чтобы в доме было слышно, что она вернулась. Немного замешкалась в саду — сняла с веревки забытое тряпье. В кухне, где топили даже в эти мягкие дни, ее ждал Костадин. Радулка рассказала ему о событиях дня, о встрече с Кашымовым, передала мужу его слова. Костадин нетерпеливо, словно сбрасывая досадный груз, передернул плечами и принялся подробно расспрашивать, сколько они собрали хвороста. Потом начал подсчитывать, сколько его придется на каждый дом, и считал с увлечением, сосредоточенно, словно речь шла не о сучьях, а о золоте. Радулка стала снова рассказывать ему о Кашымове, но он махнул рукой.
— Оставь его в покое, пусть роется со своей бригадой в земле, как крот.
— Люди их хвалят, — прошептала Радулка.
— Хвалят, но сами сидят на печи.
— И газеты… — начала Радулка, но муж прервал ее. Она замолчала, глядя на него, и вдруг подумала: дай Костадину волю, он превратил бы все село в безмолвный дом, где говорят шепотом и регулярно подсчитывают расход брынзы и постного масла.
— Куда это ты? — недовольно спросил Костадин, увидев, что жена поднялась со стула.
— В правление… Нужно кое-что обсудить со звеном.