Я тоже любила это стеклянное пристанище и часто бывала в этом селе, почему-то предпочитая его другим селам. Оно было маленькое, окруженное голой равниной, со всех сторон обдуваемое ветрами. Здесь был свой пейзаж, словно нарисованный на стеклянном кувшине: прозрачный горизонт, несколько тополей, тонких, островерхих, напоминавших акварельные кисти. Была и река с большим мостом из белого камня, его называли Митиным мостом — да и сейчас называют, и будут называть до тех пор, пока не развалятся белые камни. Неподалеку от реки находился стадион, украшенный статуями и тоже носящий Митино имя. Мита сама выбирала эти гипсовые отливки, чьи ладони со сжатыми пальцами напоминали солонки.
Улицы и маленькая площадь были залиты асфальтом, и летом на нем отпечатывались следы овечьих копыт. Клуб, весь розовый, с «архитектурными излишествами», походил на дешевый торт. Его тоже построили во времена Миты. Люди так и говорили: «Это было при Мите», или: «Старуха сломала ногу… аккурат в тот день, когда сняли Миту…» А теперь говорят: «Когда сын женился, Мита распорядилась оставить молодым красивый сервиз… С продавщицами-то не договоришься». Бывший председатель сельсовета Мита Йовчева теперь заправляла сельпо.
Наверно, именно из-за Миты тянуло меня в это село. Когда-то мы вместе объезжали на общинной двуколке объединенные в кооператив села. Она разбиралась в запутанных делах, а я, поджидая ее, пила бузу в деревенских закусочных. Возвращались мы обычно под вечер, она, как правило, молчала, молчала и я, но нам было хорошо вместе. Много таких вечеров на моей памяти — теплых, пахнущих конской сбруей и сеном. Мешок с этим сеном шуршит у нас в ногах. Крутятся колеса старой двуколки — левое скрипит, как мотовило. Спускаемся в ложбинки, лошади цокают подковами по камням, и мы смешно подпрыгиваем. В хлебах стрекочут кузнечики, маленькие попрошайки, готовые развлекать муравьев за одно зернышко. Темная таинственная равнина страшит меня, словно заснувшее гигантское животное. Я говорю это Мите, она удивляется и смеется. Какое еще животное?.. Вон там светится молотилка, люди и по ночам работают. А вон там темнеют…
— Развалины крепости…
— Вот уж скажешь… Стены телятника. На днях подведут под крышу.
Она до тонкостей знала жизнь равнины, даже ночную. Из темноты раздавались голоса, люди здоровались с ней, а она останавливала двуколку, называла говоривших по именам, утрясала какие-то спешные дела. Люди внимательно выслушивали ее, отвечали коротко, уважительно, как солдаты командиру. Она принимала знаки уважения спокойно, как мать принимает любовь своих детей.
Неподалеку от села на широкой поляне, пересеченной дорогами, строили мельницу.
— Здесь я пасла когда-то гусей. Большое стадо…
И она мудро качала головой. И, казалось, она должна была понимать птичий язык.
С этих путешествий и началась наша дружба. Однажды я видела, как Мита по колено в воде таскала вместе с другими женщинами камни — помогала строить мост. Мы часто встречались на улицах: около камнедробилок и дымящегося свежего асфальта, по которому только что утюгом прошелся каток; а однажды вместе смотрели футбольный матч — местная команда играла с командой соседнего села. Жизненную дорогу Миты определяли директивы партии, они являлись движущими ею моторами. Она так вжилась в судьбу села, что даже часы досуга проводила с мотыгой в палисаднике у сельсовета — сажала то одно, то другое.
Рядом с ней я прозревала и успокаивалась, она всегда что-то планировала, обращала свои планы в цифры, сказочные колонки которых росли до небес.
И вдруг, как гром с ясного неба: Мита больше не председатель сельсовета! Сняли с партийным взысканием, в назидание селу, округу и всему свету. Мои знакомые бормотали что-то невнятное насчет какой-то пшеницы.
— Какая еще пшеница?
Они пожимали плечами: обыкновенная! Случается, что и пшеничное зернышко опрокидывает телегу.
Через несколько дней я уже была в селе. От автобусной остановки начала расспрашивать о случившемся. Какая-то старушка вызвалась проводить меня до Миты и по дороге рассказала, что кончилась у людей пшеница, и они пошли стучаться в председательские двери.
— Хорошенько постучишься, всегда откроют, — сказала старушка. — А мы стучались все разом… И уговорили, не оставлять же людей подыхать с голоду.
Старушка никак не походила на умирающую с голода, а на ногах у нее красовались вышитые чувяки. Да и прохожие были разряжены, как сваты. Старушка указала мне на свой дом — красивый, солидный.