— А Мита не выходит, притаилась, как больная мышь, молчит… «Что, у тебя, говорим, языка что ли нет? Иди, объясни все, как есть. Если понадобится, все село за тебя вступится».
— А зачем вступаться?
— Да как же, ведь она ради нас это сделала. Отдала пшеницу, чтобы нас накормить.
Миту я застала в кухне. Сгорбившись, она сидела на лавке. Я впервые видела ее в кухне около холодной печки, под которой стояли ее туфли. Туфли были такими грязными, словно она сотни километров брела по мукам. Смеркалось, но мы сидели в темноте друг против друга и молчали, как чужие — или, как очень близкие люди, понимающие друг друга без слов. Вот она наклонилась и посмотрела в окно, за которым лиловел шумный, как река, вечер. Мне показалось, что Мита закрыла на замок свою душу, а ключ бросила в глубокий колодец. Ничего не сказали мы друг другу в эту ночь, только перед сном обменялись несколькими фразами. Неискушенная в писательских делах, она сказала:
— Моя жизнь — целый роман. Иногда мне хочется сесть и описать ее. Читали бы люди и плакали.
— А почему плакали?
Мне хотелось убедить ее, что происшедшее с ней — обыкновенное житейское дело.
— Плакали бы, — упрямо повторила она, и в глубине ее глаз засветились желтоватые пятнышки, как у злых собак, привязанных цепью. Как всем нам, труднее всего ей было понять саму себя.
Наутро я пошла к парторгу. Вот что произошло в этом маленьком селе, что на известное время всполошило весь округ и даже вызвало приезд инструктора из, так сказать, высшей инстанции. Село шагало вперед большими быстрыми шагами, спотыкалось иногда, как это нередко случается с теми, кто решил быстро достичь благоденствия и поразить окружающих. Все шло как нельзя лучше, люди и домов понастроили, и всякой всячины по-накупили… Начали откармливать хлебом овец и свиней. Чего его жалеть! А зерно возьми да и кончись за два месяца до аванса. Тут-то его сразу оценили, затосковали по белым деревенским караваям. Отправились всем миром к Мите и председателю кооператива. И те не устояли перед просьбой народа, извлекли зерно, что оставили для сева, и роздали. Так обстояло дело. Председателю дали условно четыре месяца, а Миту сняли с работы.
— Я в то время находился в городе. Лечился. — Парторг пожал плечами и беспомощно и снисходительно развел руками.
Через несколько месяцев Миту назначили председателем сельпо. Я снова приехала ее повидать — она сидела в своей новой стеклянной клетке, возле нее сновали припорошенные снежком женщины, в кривой поверхности стекла отражались их раскрасневшиеся лица. Мита поставила неподалеку от печки журнальный столик, расставила стулья. Женщины усаживались, рассказывали о своих делах — как раньше в сельсовете. Но Мита изменилась — скажет слово и снова погрузится в тяжелое молчание.
— Завтра поеду по селам, — сказала она мне.
Утром мы оставили стеклянное пристанище и на хорошо знакомой мне двуколке отправились по селам. Я опять ждала Миту в закусочных и пила жидкую бузу. На этот раз она инспектировала магазины. Задержавшись на некоторое время в магазине, она затем выскакивала раскрасневшаяся, злая, с толстой сумкой под мышкой, а за ней семенил продавец в толстом свитере и огромных галошах. Продавцы просили ее, заклинали, но она делала вид, что не слышит их.
— Какие мошенники, — говорила она мне, — распоряжаются государственным добром, как своим собственным!
Она раскрывала какие-то тетрадки, слюнила карандаш и сосредоточенно что-то писала. Вечером мы возвращались по грязным проселочным дорогам, лошади месили грязь, а мы кутались в свои легкие пальто. Двуколка гремела своим остовом, а заднее колесо мотовилом наматывало невидимые километры.
— Знаешь, — сказала вдруг Мита, — мне очень больно. Будто я сама себе оторвала крыло…
— Новое вырастет.
— Новое трудно прорезается… Я думала, что делаю это для людей, для села. Отдала им предназначенное для сева зерно… А ты знаешь, что такое сев?
Она спросила строго, внушительно, а я виновато молчала — знала в общих чертах, что такое сев, но ни я, ни мои родители никогда не пахали и не сеяли. Мы проехали мимо ее поляны, что у перекрестка дорог — на ней сказочным огненным чудовищем светилась новая мельница. Она питалась пшеницей, полученной законно, на трудодни. Яркие блики, как зарево пожара, осветили лицо Миты. И мне вспомнились забытые разговоры, которые таятся в памяти, словно семена, готовые дать ростки. Как-то рассказывала Мита о голодном годе — она тогда была совсем маленькой и все плакала и просила хлеба. И отец не выдержал, пошел за зерном, оставленным на семена. Вся семья стояла у порога и смотрела, как он шел, останавливался, снова возвращался и снова шел. Он так и не открыл амбара, а остановился посреди двора с пустым мешком; все вернулись в дом, не глядя друг на друга, не говоря ни слова.